В тихих, спокойных сумерках мансарды с глядевшими со стен этюдами казалось Вере, что Дмитрий, такой бесконечно далекий, никогда не вернется и она никогда его не увидит… И она горячо, вся в слезах, вся — один порыв, молилась, прося у Бога чуда, прося невозможного…
Невозможного… Этот Вейскирхен, о котором она никогда не слыхала и который вырос для нее теперь во что-то грязное, пугающее, мнился где-то в таких недостижимых далях, чуть ли не на краю света…
Но вот чудо свершилось… И так нежданно-негаданно…
Вера прочла в газетах об удачном побеге Дмитрия. С трепетом ждала новых, свежих газет, новых подробностей. И, несмотря на очевидность успеха, какое-то жуткое, мнительное чувство изверившейся, настрадавшейся девушки внушало, что радость преждевременна и может еще что-нибудь случиться, роковое, неотвратимое….
И, терзаясь, перечитывала без конца сухие агентские телеграммы. Так прошло дней пять-шесть с появления, первой заметки, первой весточки из Бухареста.
Звонок там, внизу. Шаги по деревянной лестнице. Стух в дверь.
— . Войдите…
Вошел «ассириец», смущенный, радостный, с бегающими глазами…
— Ну, как поживаете, дорогая, как вы себя чувствуете?..
— Как я себя чувствую? — улыбнулась девушка. — Вот этим только и живу! — указала на пачку смятых газет.