Труда, вооружившись скудным запасом русских, так потешно искажаемых ею слов, описала «балисне» всю свою эпопею, до бегства из Лаприкена с узлом на спине включительно.
— Бедная, натерпелись мы!
— Нисего, балисня, зато теперь будет хоросо. Я от вас не уйду, хосу вам слусить.
— Милая Труда, я сама этого хочу. Вы были таким близким другом, так утешали меня в моем горе, но дайте устроиться. Мы сами еще пока на бивуаках.
— Я подосту, нисего, я подосту, — покорно согласилась монументальная латышка.
— А откуда вы узнали, что я здесь?
— А мне сказал этот сорный господин с бородой.
— Криволуцкий! А помните, Труда, как мы вместе с вами думали, что он повезет меня на какие-нибудь новые мытарства? А он оказался хорошим, он вам нравится?
Труда смущенно потупилась.
Подъехал Загорский.