В отдаленные века Мальта управляема была африканским князем Баттю. Гомер упоминает о сем острове под именем Гиперии и говорит, что на нем обитали феакийцы. Финикияне, поселив на нем колонию, назвали его Огигией. Греки завладели оным в 736 году до Р. Х. и дали острову имя Мелиты или потому, что на нем находили тогда мед, или же в честь нимфы Мелиты, дочери Дорисы и Нерея. От греков остров сей достался карфагенянам, многие надписи пунического языка найдены на нем Родосскими кавалерами. В продолжение войны за Сицилию римляне выгнали карфагенян и подчинили Мальту претору Сицилии. После падения Римской империи в половине V века по Р. Х. владели им вандалы, потом готы. В конце девятого столетия арабы сделались ее обладателями. В конце XI века норманны под предводительством графа Рожера выгнали аравитян, и Мальта с 1190 года принадлежала Сицилии. Карл д'Анжу, брат cв. Людовика, присоединил ее к своим владениям. Думают, что Жан Порцида положил на сем острове основание заговору, следствием которого была Сицилийская вечеря. После сего Мальта досталась королям Кастильским и Арагонским, и Карл V, испанский король, в 1630 году подарил ее изгнанным из Родоса кавалерам Иоанна Иерусалимского. С помощью христианских держав кавалеры укрепились, храбро защищались от турков, и впоследствии флот их с успехом защищал торговлю от хищничества варварийских морских разбойников. В 1798 году генерал Бонапарте на походе в Египет, как, вероятно, по тайному условию, высадил часть войска, и после нескольких выстрелов, столь сильные крепости сданы французам. Английская и российская эскадры блокировали Мальту два года. В продолжение блокады кавалеры, желая приобресть потерянную независимость, послали депутатов в С.-Петербург. Император Павел I, приняв, по желанию кавалеров, титло гроссмейстера, имел в виду благие намерения. Изгнанные из Франции роялисты в звании рыцарей нашли бы в Мальте убежище и, будучи таком образом отчуждены своего отечества, могли бы сопротивляться честолюбивым видам революционного правительства. Обет кавалеров покровительствовать мореходству христианских держав против турок, вероятно, переменил бы свое назначение. Введение греческого языка восстановило бы упадший орден, а Греция и Славония, получа сильное в европейской политике содействие, конечно, скоро возникли бы из своего ничтожества. Сильный российский флот соделал бы Мальту непреодолимой твердыней, свобода Италии в ней имела бы всегда готовых защитников правды, и если бы свершилось то, чего предвидящий монарх желал, то с достоверностью сказать можно, что Европа избавлена была бы от многих бедствий, которые она испытала в наше время. Как известно, Мальта за недостатком съестных припасов принуждена была сдаться англичанам прежде, нежели депутаты могли уведомить о снисканном ими высоком и надежном покровительстве. Орден короткое время пользовался своими преимуществами, потом уничтожен и теперь, хотя и сохранил еще своего гроссмейстера, но оный кроме титула не имеет никакой власти и как частный человек живет в Палермо. Мальтийцы отличаются нравами и обыкновениями, которых не изменили ни время, ни обстоятельства; они храбры, трудолюбивы, и хотя с неудовольствием, но терпеливо сносят свое порабощение. Учтивы к иностранцам и в образе жизни сходствуют с сицилийцами. Народ говорит испорченным арабским языком, дворянство же употребляет итальянский. Воздух, прохлаждаемый ветрами, здоров, но в городе летом бывают чрезмерные жары.
Российские пленные
Немалое число наших пленных и дезертиров, большей частью принужденно, служат почти во всех государствах, более же в Австрии. Невзирая на трактаты, заключенные для освобождения их, великое еще число остается в неволе; ибо Бонапарте силой помещает их в свои Польские легионы, австрийцы в кроатские полки, англичане отсылают в свои колонии, шведы и датчане делают то же, и можно сказать, что сии несчастные рассеяны по всему земному шару. Англичане в особенности употребляют все средства удержать в своей службе русских; но кому не любезно отечество? При удобном случае они бегут, в отвращение чего, лишь только приходит в порт российский военный корабль, русские сменяются с караулов и не выпускаются из казарм; но при нашем прибытии, видно, не успели взять сей осторожности и 8 человек явились на фрегат. На другой день адъютант губернатора просил без дальнего неудовольствия и розысков возвратить их беглых солдат. По препоручению капитана я отвечал ему, что у нас нет обыкновения принимать иностранцев, и можем поручиться, что на фрегате нашем нет ни одного англичанина; "Но может быть противу того числа, какое вы объявили при входе на брандвахте, вы имеете лишних", - сказал адъютант. "Если и есть, то разве в полках ваших, вы удерживаете русских?" "Конечно, нет", - отвечал адъютант, уехал и после ни слова о сем не упоминали. Таким же образом и в Мессине взяли мы несколько человек. К сожалению, нельзя тут умолчать, что консулы наши, в силу договоров и данной власти, будучи гражданами тех городов, где они представляют столь важное лицо, по имуществам своим завися от правительств, не зная языка, а что всего важнее, не будучи русскими, как кажется, слабо домогаются об освобождении пленных, которые, переходя из службы в службу в намерении приблизиться к границам отечества, везде задерживаются и не находят должного покровительства. Напротив того, где консулы были русские или, по крайней мере, из подданных иностранцев, не имеющих там собственности, мы нередко получали от них законным образом освобожденных, и вообще в их городах не находили пленных; а в 1807 году, как всем известно, полк, составленный в Мальте из русских, славян, поляков и греков, при отправлении их в Ост-Индию взбунтовался, заперся в одной крепости и после храброго защищения зажег пороховой магазейн; вместе с ними несколько жителей и один корабль взлетел на воздух.
Плавание до Калиари
19 ноября мы оставили Мальту; в самом узком месте входа ветер переменился, зашел, и фрегат чуть не бросило на берег, однако ж, сделав два поворота, вышли в море. Ветры крепкие и противные продолжались все плавание до Калиари. Лавируя вдоль Сицилии к западу, тихо подвигались мы вперед, но имели удовольствие обогнать военный американский бриг, который славился легкостью хода. В Мальте я нарочно ездил на оный. В Мессине видел шхуну. Не только наружный вид американских военных судов, но удобное расположение, механизм оснастки, прочность и даже чистота много преимуществуют над английским. Кажется, недалеко уже то время, когда повелители морей найдут опасных соперников в Соединенных Штатах. Зеленые берега Сицилии представляли нам на каждом шагу прекрасные места. Жерженти, стоящий на месте древнего Агригента, и ныне отправляет значительную торговлю хлебом и солью; на горе пред городом видно несколько бедных хижин, а между ними остатки стен Юпитерова храма. При проходе пустого и необитаемого острова Пантелярии, посреди моря между Сицилией и Африкой, пред опасным местом С кверес, ветер к вечеру 22 ноября усилился, черные облака неслись с чрезвычайной скоростью, солнце опустилось в море в пурпуровом зареве и ночь наступила самая темная. Вдали блистала молния, в 9 часов, когда ветер был очень крепок, вдруг с дождем с подветру ударил другой, паруса легла на мачты, фрегат с одной стороны опрокинулся на другую, в то же время началась гроза, молнии одна за другой сходили по отводу в море, электрические искры рассыпались по палубам. Весь экипаж выскочил наверх, всей силой на силу могли обрасопить рей {Перевести на другую сторону.}. Сильный смрад и серный запах показал, что фрегат где-нибудь должен загореться, опасность сия увеличивалась тем, что 200 пудов пороха, взятого в Мальте, за неумещением в пороховом погребе, лежало в трюме. Капитан и офицеры с фонарями в руках бегали, осматривали везде и, к счастью, нигде не открыли огня. Гроза прошла, но небо горело еще молниями, впереди нас была непроницаемая мрачность, сзади пламенел небесный свод, море кипело как в котле, и белые, на краю горизонта более освещенные вершины валов, воздымаясь, казалось, заливали пожар небесный. Чрез час проливной дождь угасил сие величественное огнесияние, наступила ужасная темнота, и фрегат в полветра летел по 17 верст в час; но как Скверес на карте был близок, почему до свету легли в дрейф и тем потеряли очень много, ибо утром ветер сделался опять противный.
Наконец 26 ноября, пред восхождением солнца, при том же северо-западном ветре, все тучи, омрачавшие столько дней небо, обратились назад, и мы быстро мчались навстречу солнцу, которое, проникая их своими лучами, мало-помалу показывалось яснее, облака скрывались за горизонт, мрак исчез, небо прочистилось, и солнце в полном великолепии осветило вдали на правой руке берега Сицилии. Высокие горы казались небольшими синими холмами, колеблемые волны то скрывали, то открывали их. Ветер начал упадать и скоро заменился тихим и попутным от востока. Море успокоилось, чрез час все приняло веселый вид, день сделался прекрасный, к вечеру открылась Сардиния, и 27 ноября прибыли мы в Калиари.
Приключение пленного русского офицера
Лишь только положили якорь у стен Калиари, как некто бедно одетый, истомленный приехал с берегу и, взошед на шканцы, с радостным взором перекрестился и дурным русским выговором сказал: "Слава Богу! Кончились наконец мои несчастья". После сего он спросил он о капитане и подал ему бумагу. Министр наш предлагал оного явившегося из плена Санкт-Петербургского драгунского полку поручика Степана Яшимова принять на фрегат для доставления его к адмиралу. Я ввел его в кают-компанию и представил бывшим там офицерам. Будучи родом из Кизляра, он почти забыл и с большой трудностью объяснялся по-русски, мешая слова турецкие, французские и итальянские. Мы старались его обласкать и в первый же день общими силами снабдили его всем нужным. Яшимов скоро ознакомился с нами и с новым родом своей жизни; в короткое время отличной остротой ума и веселым расположением духа заслужил он от всех любовь и почтение. Служа при главной квартире князя Репнина, Потемкина и быв покровительствуем гр. Орловым, он хотя и не имел порядочного воспитания, но особенный навык в обхождении делал его весьма приятным в беседах. Продолжительное несчастье не омрачило его любезности, и опыт 50-летнего старика привлекал к нему общее уважение. Приключения его в течение семи лет, которые рассказывал он нам со всей откровенностью, хотя имеют нечто в своем роде необыкновенное, но, судя по характеру его, оные, конечно, не выдуманы им, и потому я предлагаю их в том виде, как слышал от него.
Яшимов служил в первую Конфедерацкую войну, в обе Турецкие и последнюю Польскую, наконец 10 сентября 1799 года по Цюрихом, получа две раны, взят был в плен и отведен в Марсель. Не стану повторять того, что он претерпел на дороге; кто по несчастью был в руках французов, тот знает, как они обращаются с пленными. Генерал Д. прибыл в Марсель для пополнения своего Польского легиона русскими солдатами. Для сего не давали им положенной порции хлеба, из казарм, или лучше сказать, из тюрьмы никуда не выпускали. Убеждая, угрожая, обещая и благовидным способом муча и томя голодом, принуждали, как благодеяние, принимать службу. Непокорных же продавали как невольников в Испанию. Не щадили даже и офицеров; Яшимову также предложено было вступить в Польский легион. Он нашел случай видеть генерала Д., жаловался на дурные поступки, смело сказал ему правду и, будучи огорчен ответами генерала, назвал его изменником отечества, был брошен в тюрьму и отдан под военный суд. Не ожидая следствий своего неблагоразумия и неуместной горячности, Яшимов решился бежать. Предлагает бывшим в одной с ним тюрьме 30 австрийским солдатам, в том числе был один русский, и все с радостью соглашаются. Яшимов успел убедить тюремного стража, который из единого сострадания не только дал им способ к побегу, но в пристани приготовил им лодку, и несчастные в полночь, при проливном дожде на рыбачьей лодке, сами не зная куда, пускаются в море. Боясь погони, усердно гребли во всю ночь; поутру, когда рассвело, Марсель чуть уже была видна. Тут начали думать, как и куда править. Не имея никакого понятия о мореходстве, не зная даже географического положения земель, окружающих Францию, долго спорили они, куда держать; наконец отдавшись на волю и благоразумие Яшимова, положили идти по той черте, которая наиболее удаляла их от Франции. Неведение некоторых простиралось до того, что они, видя небо, касающееся моря, говорили: конечно, тут уже край света. В управлении лодкой они находили многие затруднения, однако ж, подобно Робинзону Крузо и наши плаватели научились, как поворачивать рулем и держать парус полный ветра. Впрочем, не видя вокруг себя никаких предметов, они не могли знать, в какую сторону ветер переменялся, и потому правили всегда по оному. К счастью их, в Средиземном море ветры летом постоянно дуют от севера и всегда почти тихие. В один день ветер несколько усилился, лодку начало качать, неопытные плаватели убрали парус, стали грести; но весла выбивало из рук и лодка колебалась еще более, так что краями стало черпать воду. Яшимов, не более прочих сведущий, но более смелый, несмотря на противоречие, поднял парус, лодка полетела и качка уменьшилась. Единообразный вид неба и воды, неизвестность, ненадежность на самих себя, мало-помалу и самых бодрых привело в уныние. На четвертые сутки не стало воды и кончился запас хлеба, который добрый тюремщик не забыл положить для них в лодку. В сем положении вдали показывается нечто белое; смотрят, узнают на всех парусах плывущий корабль, произносят радостный крик, принимаются за весла, усиливаются догнать корабль, кричат все вдруг и изо всей силы, машут шляпами и платками; но все напрасно; с корабля не видят их, оный проходит мимо, удаляется и скрывается за горизонт. Все хотят идти за кораблем; один Яшимов думает, что благоразумнее держать по прежней черте, спорят; не могут согласиться, Яшимов убеждает, грозит, наконец сам подымает парус, и лодка плывет по прежнему пути. Голод, жажда и истощение сил привело всех в отчаяние; один Яшимов, сохранив присутствие духа, ободряет прочих и бессменно управляет лодкой. По отплытии из Марселя в седьмые сутки, к неизъяснимой всех радости показался берег и Бог невидимой рукой привел несведущих плавателей в пристань спасения. Им представился большой город, высокая крепость, на стенах коей развевал кровавый флаг с изображением руки, вооруженной мечом. Утомленные плаватели выходят на пристань, хотят облобызать землю; но им предстоят брадатые люди в длинных платьях и чалмах. Где мы? спрашивают они друг друга: в Африке, в Алжире! отвечает Яшимов, и все от страха цепенеют и потупляют взоры. Их оступает толпа вооруженного народа, любопытствуют, откуда они приехали, и как Яшимов, будучи родом из кизлярских татар, знал несколько по-турецки, то он и отвечал за других. Варварийцы, которых нам описывают столь черными красками, услыша, что несчастные пришлецы трое суток не пили и не ели, одни вынимают деньги, другие подают хлеб и плоды; даже спорят, кому скольких пригласить в свой дом. Страх, что попали к разбойникам, скоро миновался; всякий нашел гостеприимство в доме, куда был приведен.
На третьи сутки Яшимов представлен был янычар-аге, а после и самому дею. Боясь сказаться русским, назвал он себя татарином и вследствие сей лжи принужден был вступить в гвардию дея янычаром, скоро потом сделан был чаушем и начальником небольшой крепости, в недальнем расстоянии от Алжира лежащей. Подчиненные его, имея свою шебеку, взяли христианскую бригантину, принадлежавшую далматским славянам. Яшимов, услышав понятный для него язык, обрадовался и, притворившись их не понимающим, тотчас решился освободить их и себя. На бригантине, стоявшей близ берега, был только один часовой. Русский солдат, разделявший несчастья Яшимова от самого плена, уговаривается с шкипером и людьми, и ночью, когда сам стоял на страже, не быв замечен никем, выводит их из тюрьмы и перевозит на бригантину, часовой был схвачен и связанный спрятан в трюм. Когда бригантина была под парусами, в крепости делается тревога, и как ветер был тих, алжирцы на двух лодках догоняют и хотят взять ее абордажем. Яшимов ободряет славят, рубится впереди всех, теснит нападающих и прогоняет их с судна. Алжирцы удаляются. Солдат, товарищ его и друг, был в сем случае убит, сам он получил легкую рану. Славяне, увидев несколько лодок, отваливших от берега, робеют, не слушают Яшимова и, поспешно севши на баркас, оставляют его бригантине одного; к счастью, оставался еще маленький ялик; Яшимов бросается в него, отваливает, распускает парус и, вышед из залива, держит близ берега. Турки, задержав бригантину, не рассудили гнаться за бежавшими. На другой день, когда ветер сделался Яшимову противный, он пристал в одном пустом месте и, дождавшись вечера, оставя ялик, пошел искать селения. Оное было недалеко от берега, он вошел в первый дом, выдумал причину своей раны и был принят с состраданием. Наведавшись, далеко ли Тунис и где к нему дорога, он купил тут лошадь и рано поутру пустился в путь. На четвертые сутки, не быв никем обеспокоен, благополучно достигнул тунисских границ.