un augurio funesto al suo cammino.
Precipiti Cartago,
arda la Reggia; e sia
il cenere di lei la tomba mia1.
1 Вот слабый сего перевод: "Увы! что я сказала, несчастная! к какой крайности подвигло меня мое неистовство? о Боже, ужас растет! куда ни обращусь, везде вижу страх и смерть пред собою: чертоги колеблются и грозят падением. Селена, Осмида! ах все, все оставили меня в злой участи: нет никого, кто бы меня спас или убил. Пойду... но куда? о Боже, останусь... но потом... что сделаю? Итак, должно умереть, не находя никакой жалости. Но неужели столько в груди моей малодушия? нет нет, умру; пусть смерть моя бегущему от меня вероломному Энею предвестит злосчастье. Разрушайся, Карфаген, пылайте чертоги; и да будет пепел ваш моей гробницей".
Сказав сие, бежит в чертоги, объятые пламенем, и в искрах, огне и дыме падает и исчезает.
Декорации вообще превосходны, но последняя удивительна. Грозное движение волн, шум и белеющие их вершины, пожар, гром и молния, жестокое действие воды и огня столь близки к природе, что мне казалось видеть их на самом деле. Наконец, громкая симфония переменяется на тихую музыку, Нептун в блестящей колеснице, окруженный плавающими сиренами и тритонами, показывается, и занавес опускается. Выхожу из театра и вижу в природе представленное декорациями. Дождь, ветер, гром, молния и колеблемые в порте корабли представились точно в том виде, как я их сей час видел на сцене.
Импровизатор
Молодой бедный человек, воспитанный в Академии музыки, прославился здесь необыкновенной способностью говорить стихи без приуготовления. Я имел случай его слышать. Ему задали, что б последовало с обществом людей, если б женщины лишены были скромности, стыдливости и должны бы искать любви в мужчинах. Он взял гитару, начал громкой симфонией, потом пропел куплет о сотворении Адама и Евы, после оного продолжал играть, и сие служило ему пособием для образования многих мыслей, кои ясно изображались на его лице. Подобно Пифии, он приходил в восторг, стихи вместе с музыкой, только что составленные, изменялись, переходили из тона в тон, иногда выражения его были простонародные, означающие природного поэта без воспитания, иногда же они были сильны и приятны, наконец он кончил всякой смесью и смешными стихами; ибо для итальянцев как воздух, так и смех равно нужны. Он пел полчаса и слушатели были в восхищении. За столом импровизатор на имя каждого собеседника говорил приветствие, что называют они Бриндизи. Услышав мое имя, он наморщился и сказал, это пахнет Севером, однако ж сочинил три стишка, которыми сам был недоволен. Наконец вызвался сказать на имя императора Александра.
Сравнивая государя с Титом и Александром Македонским, он произнес такую оду, что общество было вне себя. Просили, чтоб он повторил, и чудной этот поэт сказал совсем другое, другой мерой и гораздо лучше. Хотели, чтоб сие последнее отдать в печать, и к великому удивлению моему, он не мог припомнить связи первых стихов и, извиняясь в дурной памяти, продолжал говорить стихами.