Я встала съ своего мѣста; но въ эту минуту мистриссъ Ридъ опять начала свой монологъ.
-- Погодите, погодите! Мнѣ надобно еще сказать кое-что. Онъ грозитъ мнѣ... безпрестанно грозитъ, что или умретъ самъ, или уморитъ меня, и часто мерещится мнѣ, будто я вижу, какъ онъ лежитъ на полу съ кровавою раною въ горлѣ... и опухла его шея, и посинѣло его лицо! Странные бываютъ сны: чѣмъ они грозятъ?... Что мнѣ дѣлать, охъ, что мнѣ дѣлать? Гдѣ добыть денегъ?
Бесси подала ей ложку успокоительной микстуры, и съ трудомъ убѣдила ее проглотить. Немного погодя, мистриссъ Ридъ успокоилась, и впала въ дремоту. Тогда мы оставили ее.
Больше десяти дней нельзя было начать съ ней никакого разговора. Она была погружена въ постоянную дремоту, и докторъ запретилъ ее тревожить. Между-тѣмъ надлежало мнѣ, хорошо или дурно, устроить свои отношенія къ Жорджинѣ и Элизѣ. Обѣ сестры сначала были очень-холодны и совершенно неприступны. Больше половины дня Элиза шила, читала или писала и едва обращалась съ какимъ-нибудь словомъ ко мнѣ или своей сестрѣ. Жорджина, по цѣлымъ часамъ, болтала всякой вздоръ своей канарейкѣ, и не обращала на меня никакого вниманія. Но я рѣшилась показывать видъ, что для меня не было недостатка въ занятіяхъ и развлеченіяхъ: я привезла съ собой рисовальные матеріалы, и они въ совершенствѣ замѣнили для меня общество скучныхъ кузинъ.
Запасшись карандашами и бумагой, я садилась въ сторонѣ, у окна, и рисовала фантастическія виньетки, представляя разнообразныя сцены, возникавшія въ неистощимомъ калейдоскопѣ воображенія; перспективу моря между двумя скалами, восхожденіе луны на безоблачномъ небѣ и корабль, освѣщенный ея серебристыми лучами: группу камышей и голову наяды, увѣнчанную лотосомъ; воробьиное гнѣздо между цвѣтами боярышника, и прочая и прочая.
Однажды поутру я набросала на бумагу очеркъ лица -- какого-именно, я покамѣстъ не звала и сама. Я взяла мягкій черный карандашъ, очинила его, и усердно принялась за работу. Скоро обозначился на бумагѣ широкій, выдающійся лобъ и четвероутольыыи образъ шикнихъ частей головы: этотъ контуръ понравился мнѣ, и мои пальцы дѣятельно принялись наполнять его чертами. Горизонтальныя брови сами-собою явились подъ этимъ выразительнымъ челомъ, и затѣмъ естественно послѣдовалъ правильно очерченный носъ съ широкими и полными ноздрями; потомъ гибкій ротъ, очень и очень не узкій; потомъ твердый подбородокъ, раздѣленный значительнымъ углубленіемъ на двѣ половины; потомъ, само-собою разумѣется, черныя какъ смоль бакенбарды, и гагатовые волосы, разбросанные густыми прядями по обѣимъ сторонамъ головы. Что теперь дѣлать съ глазами? Ихъ я оставила подъ конецъ, потому-что они требовали самой тщательной обработки. Я придала имъ большой объемъ, провела длинныя и толстыя рѣсницы и обозначила блестящіе зрачки.-- "Хорошо! но все-еще не то, думала я, разсматривая работу: -- въ глазахъ недостаетъ энергіи, живости, силы"!-- Еще два три штриха, и передо мной было лицо моего друга. Какая теперь нужда, что эти молодыя леди отвернулись отъ меня? Я любовалась на свою работу, улыбалась знакомымъ чертамъ, и была совершенно довольна.
-- Это портретъ кого-нибудь изъ вашихъ знакомыхъ? спросила Элиза, незамѣтно подойдя ко мнѣ въ эту минуту.
-- О, нѣтъ! это моя фантазія, отвѣчала я, закрывая портретъ.
Конечно, я лгала, и конечно не было мнѣ никакой надобности говорить правду. Портретъ былъ самой вѣрной копіей мистера Рочестера; но къ-чему знать объ этомъ миссъ Элизѣ? Жорджина тоже подошла взглянуть на мои занятія. Другіе рисунки ей очень поправились; но мистеръ Рочестеръ оказался, въ ея глазахъ, безобразнымъ мужчиной. Обѣ сестры, казалось, были изумлены моимъ искусствомъ. Я вызвалась нарисовать ихъ портреты, и онѣ, поочередно дали мнѣ нѣсколько сеансовъ. Жорджина, между прочимъ, показала мнѣ свой альбомъ: я обѣщалась увеличить ея коллекцію своей работой, и это сообщило ей веселое расположеніе духа. Она вызвалась гулять со мною вокругъ дома, и меньше чѣмъ въ два часа, между нами завязался совершенно откровенный разговоръ: игривыми и яркими красками описывала она блистательную зиму, проведенную ею въ Лондонѣ третьяго года, изображала восторгъ и удивленіе, возбужденныя ея красотою, лестное къ ней вниманіе молодыхъ людей, и тутъ же, наконецъ, она сообщила мнѣ два-три намека относительно своей рѣшительной побѣды. Къ-вечеру и послѣ обѣда, эти намеки приняли обширнѣйшій размѣръ. Миссъ Жорджина весьма-искусно обрисовала нѣсколько сантиментальныхъ сценъ и нѣжныхъ бесѣдъ, такъ-что къ концу этого дня я выслушала изъ ся устъ цѣлый романъ изъ свѣтской жизни, импровизированный ея пламеннымъ воображеніемъ. Эти откровенные разсказы возобновлялись съ каждымъ днемъ и всегда вертѣлись около одной и той же точки, то-есть, около любовныхъ мечтаній свѣтской дѣвицы. Мнѣ, однакожь, казалось нѣсколько страннымъ, что во все это время, миссъ Жорджина ни разу не заикнулась насчетъ болѣзни своей матери, смерти брата, или насчетъ мрачной перспективы фамильныхъ отношеніи: ея воображеніе наполнялось исключительно картинами прошедшихъ веселыхъ дней и будущихъ удовольствій, ожидавшихъ ее въ роскошныхъ столичныхъ салонахъ. Не больше пяти минутъ въ сутки, проводила она около постели своей матери, и, кажется, никогда о ней не думала.
Элиза все-еще говорила очень-мало, да ей и некогда было пускаться въ продолжительныя бесѣды. Въ жизнь свою не видала я особы, занятой больше, чѣмъ миссъ Элиза, и, однакожъ, трудно было сказать, что-именно она дѣлала: по-крайней-мѣрѣ ея хлопоты не сопровождались внѣшними послѣдствіями. Она вставала рано утромъ, пробуждаемая звонкимъ боемъ часовъ съ будильникомъ. Чѣмъ и какъ она занималась до завтрака, я не знаю; но послѣ этой трапезы, ея время регулярно раздѣлялось на четыре правильныя порціи, и каждому часу присвоивалось особенное занятіе. Три раза въ день она изучала съ напряженнымъ вниманіемъ маленькую книжку въ черной сафьлиной оберткѣ: что, какъ послѣ я узнала, былъ молитвенникъ. На мой вопросъ: для чего она такъ долго и такъ внимательно его читала, миссъ Элиза отвѣчала, что она доискивается мистическаго смысла въ каждомъ словѣ. Далѣе, три часа каждый день она обшивала золотыми нитками бордюру четвероугольнаго малиноваго сукна, широкаго почти такъ же, какъ коверъ. Въ отвѣтъ на мои разспросы относительно употребленія этой вещи, миссъ Элиза изъяснила, что это будетъ покровъ для алтаря новой церкви, сооруженной недавно ея стараніями подлѣ Гетсгеда. Два часа посвящала она своимъ мемуарамъ; два -- занятіямъ и личному присутствію въ огородѣ, и одинъ часъ -- денежнымъ счетамъ и окончательной повѣркѣ дневныхъ трудовъ. Она, повидимому, не нуждалась ни въ какой компаніи, ни въ какихъ разговорахъ. Думать надобно, что миссъ Элиза была счастлива на своей дорогѣ; ей нравилась эта рутина, и ничто столько не тревожило ее, какъ необходимость отступить иногда отъ регулярнаго распредѣленія каждаго часа и каждой минуты.