-- Это видно нищая, отвѣчалъ голосъ извнутри: -- отдай, пожалуй.
Дѣвочка опрокинула размазню на мою ладонь, и я съ жадностью принялась утолять свой голодъ.
Съ наступленіемъ мокрыхъ сумерекъ, я стояла на уединенной проселочной тропинкѣ, по которой шла около часа. Силы мои почти совершено истощились. Не зная что дѣлать, я стала разсуждать, говоря вслухъ:
-- Идти впередъ мнѣ нельзя, это ясно: не-уже-ли и эту ночь мнѣ прійдется быть выкидышемъ изъ общества людей? Положить ли мнѣ опять свою голову на эту сырую и холодную землю, тогда-какъ дождь повидимому усиливается съ каждой минутой? Иначе кажется нечего дѣлать, потому-что кто захочетъ меня принять въ свой домъ? Но это было бы ужасно: обезсиленная голодомъ, усталостью, холодомъ, я должна буду въ такомъ случаѣ отступиться отъ всякой надежды, и ужъ вѣроятно не доживу до слѣдующаго утра. Что жь такое? Почему я никакъ не могу помириться съ перспективой близкой смерти? зачѣмъ непремѣнно хочется мнѣ жить, несмотря на то, что жизнь не имѣетъ, повидимому никакой цѣны въ моихъ глазахъ? Затѣмъ вѣроятно, что мистеръ Рочестеръ еще живъ -- это говоритъ мнѣ внутреннее чувство; умереть въ такомъ случаѣ отъ голода и холода, значитъ -- обнаружить малодушіе, недостойное возлюбленной мистера Рочестера. Нѣтъ, надобно жить во что бы ни стало. О, Боже! поддержи меня ещё, по-крайней-мѣрѣ на нѣсколько часовъ!
Мой взоръ началъ блуждать по тусклому и туманному ландшафту. Съ ужасомъ увидѣла я, что зашла далеко отъ деревни, уже совсѣмъ исчезавшей изъ моихъ глазъ: самыя нивы, окружавшія ее, были далеко. Пробираясь по извилистымъ и глухимъ тропинкамъ, я опять подошла къ болотистому грунту, и теперь, между мной и туманнымъ холмомъ, лежало безплодное поле, заросшее дикимъ верескомъ.
-- Дѣлать нечего: умирать такъ умирать! сказала я самой-себѣ:-- Все же; лучше умереть здѣсь, чѣмъ среди улицы, или на большой дорогѣ.
Итакъ, я поворотила къ холму и достигла его черезъ нѣсколько минутъ. Оставалось теперь отъискать лощину или впадину, гдѣ бы можно было лежать незамѣтно для глазъ случайнаго пѣшехода; но вся поверхность была ровная, безъ малѣйшихъ углубленій. Однообразіе холма видоизмѣнялось только цвѣтомъ; онъ былъ зеленъ тамъ, гдѣ болото заростало мхомъ и камышомъ, и чоренъ, гдѣ только верескъ покрывалъ сухую почву. Несмотря на приближеніе сумерекъ, я могла еще различать эти перемѣны, представлявшіяся въ видѣ переливовъ свѣта и тѣни, потому-что дневной свѣтъ исчезалъ постепенно.
Еще я продолжала смотрѣть на дикія сцены, окружавшія меня со всѣхъ сторонъ, какъ-вдругъ, на одномъ тускломъ пунктѣ между болотами, я увидѣла яркій свѣтъ.-- "Это должно-быть блуждающій огонь", подумала я, ожидая исчезновенія свѣта. Однакожь огонь продолжалъ горѣть на той же самой точкѣ, не подвигаясь ни впередъ, ни назадъ.-- "Ну, такъ вѣроятно это разжигаютъ костеръ", подумала я опять, ожидая теперь увидѣть постепенное распространеніе свѣта. Но прошло минуты двѣ, а свѣтъ не распространялся и не уменьшался.-- "Значитъ, это горитъ свѣча въ какомъ-нибудь домѣ", заключила я, наконецъ:,-- но для меня это почти все-равно. Домъ отсюда далеко, и у меня не станетъ силъ добраться до него. Да и что толку, если бы онъ даже отстоялъ отъ меня на десять шаговъ. Стоитъ только постучаться въ дверь, и меня прогонятъ какъ бродягу."
Не дѣлая впередъ ни одкаго шага, я припала лицомъ къ землѣ и закрыла глаза: ночной вѣтеръ жужжалъ надъ моей головой, и пробѣгая черезъ холмъ, со стономъ замиралъ въ отдаленномъ пространствѣ; дождь падалъ крупными каплями, промачивая меня до костей. Теперь, какой-нибудь часъ, много, два -- и я окоченѣю постепенно и незамѣтно перейду на тотъ свѣтъ, не чувствуя мучительной агоніи приближающейся смерти. Но при этой отчаянной мысли, чувство самосохраненія еще разъ громко заговорило въ моемъ сердцѣ, и я поспѣшила оставить свое мѣсто.
Огонёкъ между-тѣмъ продолжалъ горѣть, сверкая черезъ дождь, довольно тусклымъ, но постояннымъ свѣтомъ. Я попыталась идти впередъ, съ величайшимъ трудомъ передвигая свои окоченѣлые члены. Путеводный огонь завелъ меня черезъ холмъ въ огромную лужу, вѣроятно совсѣмъ непроходимую въ осеннее время, и которая даже теперь, среди лѣта, казалась едва застывшей трясиной. Здѣсь я падала два раза, по всякій разъ вставала и продолжала плестись впередъ свѣтъ, мелькавшій въ туманной дали, былъ для мени символомъ послѣдней надежды.