Съ жадностью проглотила я двѣ-три ложки, не думая о вкусѣ; но утоливъ первый позывъ голода, замѣтила, что передо мной прегадкое блюдо. Перегорѣлая размазня почти такъ же негодится для употребленія, какъ гнилой картофель, и даже, въ случаѣ голода, не можетъ служить замѣной черстваго хлѣба. Дѣвицы побросали ложки, и завтракъ остался нетронутымъ. Затѣмъ опять была прочтена благодарственная молитва, и всѣ отправились въ классную залу. Я шла позади въ послѣднемъ ряду, и прохол мимо столовъ, замѣтила, какъ одна учительница, отвѣдавъ размазню, прошептала:
-- Какое гадкое мѣсиво! какъ не стыдно!
Прошло около четверти часа до начала новыхъ уроковъ; дѣтямъ въ это время позволялось говорить громко, и они пользовались своимъ правомъ. Разговоръ кружился около завтрака, который на всѣхъ произвелъ болѣе или менѣе непріятное впечатлѣніе. Изъ классныхъ дамъ была только одна миссъ Миллеръ: взрослыя дѣвушки сгруппировались вокругъ нея, и громко обнаруживали негодованіе, сопровождая свои слова выразительными жестами. Было между-прочимъ произнесено имя мистера Броккельгерста, къ великому ужасу миссъ Миллеръ, которая, однакожь, не старалась, по-видимому употреблять дѣятельныхъ мѣръ къ усмиренію дѣвицъ.
На стѣнныхъ часахъ въ классной залѣ пробило девять. Оставивъ свой кружокъ, миссъ Миллеръ остановилась среди залы а скомандовала:
-- Тише! по мѣстамъ!
Минутъ черезъ пять толпы разсѣялись, порядокъ возстановился и наступила торжественная тишина. Классныя дамы и учительницы вмѣстѣ заняли свои мѣста, но покамѣстъ все-еще чего-то ожидали. Неподвижные на длинныхъ скамейкахъ, восемьдесятъ дѣвушекъ сидѣли другъ подлѣ друга съ вытянутыми шеями и глазами, обращенными на дамъ. Выстриженныя подъ гребенку, безъ малѣйшихъ слѣдовъ локона или кудрей, онѣ; представляли странное и даже печальное зрѣлище въ своихъ узкихъ сѣренькихъ платьяхъ, затянутыхъ снурками у самаго горла и украшенныхъ спереди, пониже груди, голландскими карманами, заступавшими мѣсто рабочихъ ридикюлей. Толстые шерстяные чулки и неуклюжіе деревенскіе башмаки, застегнутые мѣдными пряжками, довершали этотъ фантастическій нарядъ, придуманный изобрѣтательною головою господина Броккельгерста. Всѣ дѣвицы, особенно взрослыя, казались чрезвычайно-безобразными, хотя нѣкоторыя изъ нихъ, безъ этого шутовскаго костюма, были бы очень-миловидны.
Изъ классныхъ дамъ ни одна мнѣ не понравилась. Одна была слишкомъ-толста; другая шагала какъ солдатъ; бѣдная миссъ Миллеръ, несмотря на свою дородность, имѣла видъ усталый, изнуренный. Еще я продолжала дѣлать свои наблюденія, перебѣгая отъ лица къ лицу, какъ-вдругъ вся школа, безъ всякой команды, поднялась на ноги, приведенная въ движеніе какою-то невидимою силой.
Что бы это значило? спрашивала я сама-себя, и прежде чѣмъ успѣла рѣшить этотъ вопросъ, всѣ классы опять усѣлись по своимъ мѣстамъ. Глаза дѣвицъ были теперь обращены на одинъ пунктъ; слѣдуя этому общему направленію, я увидѣла особу, которая встрѣтила меня въ прошлую ночь. Она стояла, на концѣ залы подлѣ камина и молча, съ многозначительнымъ видомъ, обозрѣвала два ряда дѣвицъ. Къ ней подошла миссъ Миллеръ, предложила какой-то вопросъ, и получивъ отвѣтъ, стала на свое прежнее мѣсто, и сказала громко:
-- Старшая перваго класса, принесите глобусы!
Между-тѣмъ какъ это повелѣніе приводилось въ исполненіе, вошедшая лэди медленными шагами выступила на середину залы. Вѣроятно во мнѣ слишкомъ развитъ органъ почтительности, потому-что и теперь еще, съ поразительною ясностію, я представляю благоговѣйное чувство, съ какимъ мои глаза слѣдили за ея шагами. Она была высока, стройна, прекрасна; большіе черные глаза, быстрые и проницательные, возвышали бѣлизну ея широкаго чела; густые темно-каштановые локоны картинно рисовались во обѣимъ сторонамъ головы; на ней было чорное бархатное платье испанскаго покроя, и на широкомъ ея поясѣ блестѣли золотые часы. Черты ея лица, прозрачнаго и блѣднаго, могли служить образцомъ правильной женской фигуры, и вся ея физіономія имѣла величественный видъ. Такова была миссъ Марія Темпель, директриса ловудской школы.