Широта 88 градусов 30 минут. Внизу бесконечные поля. Некоторые из них величиной, пожалуй, с Москву. Трещин мало, разводий почти нет. По ровной глади льдин тянулись морщины торосов. Поля покрыты снегом и нестерпимо сверкают на солнце. Ритсланд попробовал уловить кренкелевскую станцию радиокомпасом, но это ему не удалось. Алеша с сожалением выключил радиокомпас и возвратился к своим обычным приборам.
Подошел Шевелев.
— Смотри в окно, — сказал он мне. — Неровен час, увидим самолет!
Я смотрел во все глаза, но самолета не было. Нередко мне казалось, что вдалеке чернеет корпус машины, но, приблизившись, неизменно убеждался в зрительном обмане — это или ропак, или трещина, или небольшая полынья.
5 часов 52 минуты.
— Полюс внизу, — сказал, проходя мимо меня, Ритсланд и, отодвинув крышку верхнего люка, полез к солнечному компасу, изменяя курс. Полюс ничем не отличается от своих подступов. Те же огромные ледяные поля с прожилками трещин, ровный снеговой покров, торосы по краям льдин. Высота 1675 метров, температура минус 12 градусов. Ничего особенного. Я подумал — как потом рассказать читателям «Правды» о внешнем виде полюса? С грустью убедился, что рассказывать нечего.
Направленный рукою Ритсланда, ведомый Молоковым, корабль шел по меридиану дрейфующего лагеря. Через несколько минут, передав управление Орлову, в штурманскую рубку вбежал Молоков.
— Алеша, смотри! — вскричал он, протягивая бинокль. — Лагерь!
Впереди по курсу виднелось какое-то черное пятнышко. Ритсланд всматривался долго и недоверчиво.
— Подождем, — сказал он уклончиво. — Конечно, лагерь должен быть по этому меридиану. Но что-то уж больно точно получается.