Облака тянулись то ровные, плотные и белые, как сливки, то пористые и пенистые. Как над вулканом, клубился туман над островом Бергауза. Его гигантский конус как будто срезан ножом. Склоны величественного острова обнажены и слоисты. Вид его исключительно красив.
Затем в просветах облаков появилось море Баренца. Виден кружевной, вдребезги битый лед, редко-редко сменяющийся блинами льдин. Ритсланд взял пеленг мыса Желания, запросил погоду материка. Слева от нас шел Головин, справа Алексеев, впереди флагман. Мы летели уже четвертый час. Впереди показалась белая полоска.
— Бережок! — радостно промолвил Ритсланд.
Это видны ледниковые берега Новой Земли.
Внизу, в дырявом облачном сите, темнела чистая вода. Льда нет. Сесть тут весьма неприятно. Медленно-медленно приближался берег. Горы Новой Земли начинаются прямо из облачной пены. Вот мы пересекли линию видимого берега. Туман и облака набегали на него, как волны прибоя. Самолеты летели над Новой Землей. Внизу тянулась фантасмагория первозданной природы. Заснеженные горы, обветренные склоны, дикое, совершенно немыслимое переплетение хребтов. Земля вздулась исполинскими морщинистыми складками, наспех сложенными обгорелыми караваями, гигантскими трещинами коры.
Эскадра, выйдя к Карскому морю, плыла вдоль восточного берега острова к югу. Гористый берег весь изрезан причудливыми заливами, бухтами, озерами. Там и сям в море видны скалистые островки, словно скинутые могучей рукой с угрюмого берега. Море тихо, спокойно, неприветливо. Вдали заметна низкая стена облаков. Самолеты подошли к ней под большим углом и снизились к воде. Мимо нас пронеслись жиденькие, напоминающие легкий туман облачка, затем мы прорезали, пелену, напоминающую дым гигантской трубки. И вот уже солнца нет! Мы летели под облаками, самолеты подбалтывало, изредка встряхивало. Впереди простиралась пятидесятикилометровая гладь широченного пролива — Карских ворот. Пролив открыт, чист ото льда. Возле бухты Озерной чернел ледокол «Сибиряков», потерпевший в прошлом году аварию на подводных рифах пролива. Тянулся угрюмый, неласковый берег острова Вайгач.
Новая стена облаков опускалась почти до самого моря. Мы снизились еще больше. Высота полета уменьшилась до 50 метров. В иных местах корабли шли бреющим полетом. Кругом туман. Соседних самолетов не видно. Ощущение страшно неприятное: каждую минуту ждешь столкновения двух машин. Молоков вышел на берег Вайгача («Биться — так над землей», — объяснял он после.) Ритсланду и мне приказано уйти из штурманской рубки: в случае аварии она будет сплющена в лепешку. Флагман передал порядок посадки в Амдерме. Я было сунулся с этой радиограммой к Молокову, но обычно добродушный Василий Сергеевич так свирепо огрызнулся на меня, что я моментально понял: мешать ему в этот момент — преступление.
И вот, наконец, туман просветлел. Мы шли уже над самой Амдермой. Внизу белела узенькая снежная полоска. Нужно было обладать беззаветным мужеством, чтобы решиться посадить наши тяжелые корабли на эту жалкую полоску снега. Но не возвращаться же! И Водопьянов решительно повел самолет вниз. Он пробежал всю длину тщедушной площадки и остановился на самом краю. Следом сел Головин. Затем мы. Алексееву места уже не осталось. Внимательно рассчитав все, Анатолий Дмитриевич бережно подвел машину к полю и математически точно проскочил мимо нас в расстоянии полуметра. Будь расстояние больше — он сошел бы со снежной полосы на каменистую землю и разбил свою машину, будь расстояние меньше — врезался бы в наши самолеты.
Со всех сторон к самолетам бежали люди, радостно размахивая руками.