Я стал рассказывать поляку историю нашего пребывания в немецком плену, всячески разукрашивая ее подробностями.
— Сейчас бежим на родину, — горячо пояснил я поляку, — так как узнали, что эти места заняты польскими войсками… А далеко ли нам еще идти до родной, желанной Польши? — задал я ему вопрос.
— Да вы уже в Польше. Немецкая граница в двенадцати километрах отсюда.
Стало быть, мы не дошли до границы, где нас ожидала свобода, всего каких-нибудь двенадцать километров. Вот так досада!
Делать нечего. Необходимо выпутаться из этой истории. Раз затеяли игру, надо ее продолжать.
Подросток кликнул своего старшего брата, находившегося в нескольких шагах от нас.
Я вынужден был и этому внушить доверие к нашим словам, повторив историю бегства из немецкого плена.
Я вдохновенно снова изложил эпопею издевательства над нами, «польскими пленными».
Материала для рассказов у меня ведь было достаточно — стоило только вспомнить наше житье-бытье в Стрелкове, отнеся все это за счет немцев, а не поляков.
Поляки слушали нас, затаив дыхание. Лица их горели ненавистью к немцам. Временами, особенно, когда я рассказывал о систематическом избиении польских пленных плетками из телефонной проволоки, у них срывались восклицания: