Михальский был всецело поглощен этой операцией.
Больные относились к нему благожелательно и сердились только в том случае, когда постельные принадлежности проверялись во время сна.
Но Михальский был неумолим. Он занимался не только подсчетом, но и тщательным осмотром белья, постоянно высказывая подозрение, что кто-то из персонала подсунул рваную простыню и утащил казенную.
Это вызывало возмущение сестер и ставило на ноги всю палату.
Завхоз чувствовал себя в такие моменты на высоте положения.
Озабоченный очередной проверкой инвентаря, он не имел времени раздумывать над несуразностью нашего предложения и сразу согласился оставить нас на работе.
До этого мы должны были пройти через освидетельствование комиссии врачей, которая решала окончательно вопрос о выписке больных из госпиталя.
Врачи признали возможным выписать только меня и Петровского; что же касается Борисюка и Исаченко, то им предложено было остаться в госпитале еще на две недели.
И они, и мы этим обстоятельством были чрезвычайно огорчены.
Мы успели за эти несколько месяцев так сродниться друг с другом, что скорбь любого из членов нашей группы разделялась всеми, причем каждый старался по мере сил и возможности сделать все, чтобы облегчить положение товарища.