Кроме того, в городке все знали друг друга наперечет, и каждое появление на улицах рослой фигуры Петровского вызывало излишнее любопытство праздных обывателей.
Мы оставались такими же одинокими, отрезанными от друзей и единомышленников, как и в лагерях Калиша и Стрелкова.
Петровский утверждал, что впервые в жизни ему изменяет профессиональное чутье: обычно он в два-три дня в чужом городе находил близких и нужных людей.
Встречаем однажды, выходя на работу, Михальского.
— Что, хорошо вам живется? Теперь уже на родину не хочется, а то ведь все рвались.
Он, видимо, был вполне доволен ролью нашего благодетеля.
— Нет, не хочется, пан Михальский, — отвечаем мы, — потому и просили вас оставить нас здесь. К тому же ослабли, окрепнуть надо. Да и человек вы очень хороший.
Эта грубая лесть раздвигает губы в широкую улыбку. Он добродушно хлопает нас по плечу и говорит:
— Если хорошо будете работать, еще вам жалованья прибавлю… А едой довольны?
— Премного довольны, пан Михальский, — отвечаем мы.