В дверях актового зала появляется инспектриса Жозефина Игнатьевна Воронец (Ворона). Вид у нее зловещий. Когда она входит, всегда кажется, что сейчас она прокаркает беду, что несчастье притаилось в складках траурного платья, облекающего ее тощую фигуру, в тальмочке, болтающейся на ее плечах, даже в гладенькой, прилизанной голове, на макушке которой аккуратненький бубличек волос.
ВОРОНА (стоя в дверях, возвещает). Елизавета Александровна!..
В дверях появляется начальница Сивова (Сивка). Тяжелая, грузная старуха, будто без шеи и без ног, она производит такое впечатление, словно у нее голова воткнута прямо в туловище, а туловище поставлено прямо на пол. При этом она сама себя видит, наверное, такою, какой она была лет сорок тому назад: все ее движения, жесты и выражение лица были бы уместны для очень юной, очень хрупкой, очень нежной девушки. Сивка тоже в синем шелковом переливчатом платье. На груди бриллиантовая брошь. Подмышкой беленькая собачка. При входе Сивки все девочки приседают в глубоком реверансе.
СИВКА (недовольно). Как нехорошо! Нестройно как!
ВОРОНА (мрачно каркает). Ужасно! Ужасно!
СИВКА (обращаясь к Вороне). Жозефина Игнатьевна, пожалуйста.
ВОРОНА (девочкам ). Стоять, как стояли! Буду измерять! (Ходит по рядам от одной девочки к другой, измеряя складным сантиметром расстояние от юбки до пола.) Звягина — двадцать восемь. Хорошо. Певцова — двадцать восемь. Правильно. Аверкиева… Мусаева… Ярошенко — тридцать два. Елизавета Александровна, у Ярошенко — тридцать два!
СИВКА. Ай-ай-ай! Как неприлично! Ведь правило — двадцать восемь!
ЯРОШЕНКО. Елизавета Александровна, у меня двадцать восемь и было, только, верно, я расту.
СИВКА. Вот и нехорошо… неаккуратно!