Все звали его пренебрежительным именем "Давыдка", но никому бы не пришла охота принизить его этим именем.
Что-то печально-убогое было в этом человеке, который и улыбался-то какой-то особенной болезненной улыбкой, никогда не шутил, никогда не казался счастливым, хотя себя он и считал счастливейшим человеком из смертных.
-- Давыдка живёт... Еге!.. Живёт!.. Нишего, -- часто говаривал он.
И это "нишего" звучало каким-то особенным тоном, как будто в этом слове включена вся мудрость жизни.
Давыдка очень любит русскую водку и за самый крошечный флакончик "казёнки" готов сделать всё, что бы ему ни приказали. Просить Давыдку как-то не принято, ему только приказывают, и он всегда охотно всё исполняет.
-- Давыдка, да, ведь, ты умрёшь, если будешь так много пить, -- скажет, смеясь, Давыдке кто-нибудь из обитателей пансиона, вовсе не озабоченный тем, чтобы Давыдка долго прожил.
А Давыдка улыбнётся своей грустной улыбкой и скажет:
-- Нишего!..
Всё своё существование, всё своё прошлое Давыдка продал обстоятельствам жизни за весьма дешёвую плату. Полюбил он русскую водку и спился. Пить он научился в Кронштадте, куда в былые времена ездил на заработки по зимам. Там же, в этом городе-крепости, научился говорить по-русски, там же потерял и свою жену, и детей.
Жена и дети оставили Давыдку в самый тягостный период его жизни, когда земля и лес, принадлежавшие ему, уже были проданы русским дачникам, и когда у Давыдки осталась только крошечная усадьба, где он живёт и до сих пор. Дети остались в Кронштадте с женою, а когда подросли -- перебрались в Петербург, пристроившись на заводах и в мастерских.