-- А так, други мои, из бури жизни. Бурно прожил Яшенька свою молодость и много греха принял на душу, много людей перегубил... а потом... меня обманул...
Бабушка как будто смутилась отчего-то, разом оборвала свою речь и, вынув из кармана бархатного капота платок, принялась сморкаться... И продолжала она свой рассказ:
-- Вот вы на море не бывали и не знаете. Вот и слушайте, что я расскажу...
Мы ближе придвинулись к бабушке и притаили дыхание, а старая милая рассказчица продолжала:
-- Когда море волнуется в бурю, по нему ходят большие волны. И выбрасывают те волны на морской берег белую пену. И долго лежит та пена на песчаной отмели и как живая дышит, когда до неё прикоснётся морской ветер. И зовут ту пену моряки-рыболовы "морским детищем". А когда отплывают на промысел, то берут ту пену, моют ею руки, и лицо, и грудь, -- и плывут на судёнышках безбоязненно. А когда спросишь старого рыбака: "Для чего, -- мол, -- ты, дедушка, это делаешь?" -- "А для того, -- скажет, -- что теперь вот я побратался с "морским детищем" и стал морю-океану как бы брат родной, а море-океан теперь, значит, приходится мне матерью родной. Пожалеет оно меня как своё родное детище, а пожалевши -- вскормит, это, значит, добычей не обидит... а, вскормивши, и от погибели убережёт"...
Глаза бабушки расширились и потемнели, а лицо стало точно помолодевшим и вдохновенным.
Она продолжала:
-- Так-то вот, други мои, умоют себя рыбаки пеной морской лицо, руки и грудь и плывут в море без опаски, а на берег возвращаются с добычей... Так точно вот и Яшенька как пена морская. Только уж тут выходит так, что вместо моря-океана надо разуметь жизнь, бурную как море. И вот эта жизнь и выбрасывает из своих волн таких вот как Яшенька юродивых людей, с печатью благодати небесной, бессребренных, кротких и любвеобильных братьев всему человечеству... И зовут их у нас "на старине" пеной жизни, рождённой бурными волнами житейского моря... Надо любить их как братьев наших, а тогда и жизнь для вас будет как родная мать, а не злая мачеха... Дедушка вон наш, профессор-то, всё смеётся над Яшенькой да и меня корит: зачем я допускаю его в дом наш, а того не понимает профессор-то наш, что Яшенька -- пена житейского моря, с ним побратаешься, и жизнь для тебя будет матерью родной.
-- Бабушка! Но, ведь, Бог велит любить не одних юродивых, но и всех людей как братьев! -- воскликнул Володя.
-- И-и, голубчик!.. Бог-то велит, а разве мы это исполняем? Куда уж там всех-то любить, верно, это не по сердцу человеческому. Хорошо, если мы будем любить и таких как Яшенька, сирых и бесприютных, раскаявшихся в грехах своих и уготовавших себя Господу Богу. Грешника мы любим в таких как Яшенька, потому -- не согреши он, для чего бы ему было и раскаиваться... Так-то, други мои...