-- Иди ко мне, мой милый... Иди, внучоночек!.. -- тихим голосом, но нежно тянул дедушка.
Но я боялся его и упирался, и держался за платье мамы, а она с папой подталкивали меня сзади.
-- Иди же, иди!..
-- Нехорошо... Иди, Лёнечка, -- говорила и тётя Анна Марковна.
А бабушка Маремиана, тогда ещё не так седа и дряхла, стояла сзади дедушкина кресла и что-то поправляла у него на затылке. И разглядел я, что она завязывала узлом шнурок от той "штуки", которую все называли "козырьком", и которую я с этого момента называл дедушкиным абажуром.
Дедушка вытянул ко мне руки и голову склонил вперёд и лицо повернул ко мне. И негромко говорил:
-- Иди же, мой милый внучоночек!..
И обнял он меня своими руками и близко притянул к себе. От него пахло лекарствами, и дышал он тяжело.
Я смотрел на его большие и страшные "куляры", и вся голова и лицо деда представлялись мне похожими на голову страшной и большой жабы. Он губами искал моё лицо, а я боялся этих губ в рамке тёмных усов и бороды. Вот он ощупал голову мою рукою, притянул меня к себе и поцеловал меня в лоб. И были влажны и теплы его губы.
Когда потом меня увели спать в мезонин, где жила тётя Анна, и где мы с мамой временно поселились, я долго не мог заснуть и всё видел пред собою полчеловека с большими лягушечьими глазами, -- полчеловека, похожего на тускло горящую лампочку под зелёным абажуром.