Авдотья любила мужа своего Трофима, и, когда его угнали на войну, она затосковала.
-- Свету Божьего не взвидела, -- говорила она. -- Проводила Трофима, сама плачу дни и ночи. Точно схоронила его, а не на машину проводила... Хватаюсь за дело, думаю, мысли разгоню, а Трофим не выходит из головы. А свекровь бранится: "Почему плохо сено граблю? Отчего хлеб в печи пригорел? Почему телят забыла молоком напоить?.." И сама знаю я: и сено плохо граблю, и хлебы не досмотрела, и телят не напоила... А что с собой, с окаянной, сделаешь? Не выходит из головы Трофим. Дело делаешь -- из рук всё валится, а ночью уйду в куток и плачу, лежу с открытыми глазами до зари и плачу. А поутру свекровь опять поедом ест... Со света сживала, вот и пошла в город...
Первое время Авдотья понравилась и маме, и тёте Ане, и всем нам. Ловкая она была и расторопная, кушанье научилась готовить быстро, и в кухне у неё были чистота и опрятность. Грамотная она была и, бывало, вечером сидит и читает толстую книгу "Подарок молодым хозяйкам" и усваивает всё, что надо, чтобы кушанья господские готовить.
А дума о Трофиме не оставляла её, и мама говорила:
-- Золото эта Авдотья: понятливая и работать мастерица, а ничего с ней не поделать: стоит у плиты, а сама Бог знает о чём думает...
-- О чём?.. О Трофиме, разве вы не знаете, Клавдия Ивановна? -- скажет дед и добавит. -- Любовь -- всеобъемлющее начало, и это хорошо, что она так умеет любить...
-- Позвольте, папаша, а мне разве от этого лучше? -- возражает мама. -- Вчера пудинг засушила, нынче воскресенье, а у неё воздушный пирог не удался...
-- Ну, Клавденька, надо же понять и человека, -- вставит своё замечание и тётя Аня, которой так понятна сила всеобъемлющей любви.
-- Милая Клавдия Ивановна, но не умрём мы с вами, если в воскресенье останемся без сладкого? -- продолжает прежним тоном дедушка.
Отец, ненавидящий Авдотью, всё время молчал, сидел над газетой, насупившись и барабаня пальцами по столу. Это был признак неудовольствия, скрытого, но тоже всеобъемлющего.