Когда они встретились и сошлись, они оба говорили одно и то же: "Теперь мы вместе пойдём на общую работу"... И они пошли на эту работу...
Но вот родилась Наденька, и она отстала от него. Заботы матери о малютке становились на её пути к общему, большому счастью. Появился на свет Серёжа, и на пути к общему счастью всех людей выросло благо двух, -- двух: Наденьки и Серёжи... Дети росли, а путь к общему счастью всё больше и больше засорялся и терялся...
Она отстала от других и от мужа, остановилась в раздумье перед запросами жизни, -- личной жизни, и теперь не знает, что дальше делать?
Она взяла большой лист почтовой бумаги и описала всю историю своих разочарований...
"Артемий, -- писала она, -- не сердись на меня, но сегодня я почему-то упорно думаю об этом... Я только что уложила детей, осталась одна, и вот эти странные думы волнуют меня... Мне невыносимо грустно. Я никогда не могу отогнать от себя одной роковой думы...
Отчего это так?.. Я осталась здесь с ними, с моими детками... Не думай ты, что я не люблю их... Я... О, Артемий... Я люблю их, люблю, и потому-то мне так и горько за себя... Но, ведь, вот в чём трагизм моего существования. Ты там за работой, о которой мы мечтали вместе, а я здесь, и всё ещё остаюсь на пороге к этому счастью... Отчего так вышло? Почему ты оставил меня для "домашнего счастья", а сам пошёл ковать счастье большое, для всех?..
Я слышала о том, что ты там делаешь. Из М... приехала Лида и рассказывала о тебе... Мне было бесконечно отрадно слышать о тебе как о герое в рабочих кварталах, среди людей, которым мы хотели отдать всю свою жизнь... Отчего же я не могу сделать того же?..
Почему мы, женщины, обречены на роль нянек, сиделок и... Я едва не уронила слова, обидного для тебя, но воздержалась вовремя и выжгла это слово из своего сознания... Я знаю, ты по-настоящему любишь меня... Я знаю, для тебя я и жена, и товарищ... Но помоги же мне выбраться из трясины, уведи меня за собою... Впрочем, об этом нельзя даже и мечтать. Это так несбыточно! Пусть так! Пусть я обречена на роль няньки! У меня ещё есть крупица утешения, и я могу ещё быть полезной. Ведь дети подрастут, и я снова буду свободной птицей и полечу туда же, куда влечёт меня что-то неведомое, но большое и сильное...
Милый мой Артемий... Не сердись на моё малодушие. Не сердись на это моё письмо с ёлки... Дети спят... Они недавно веселились и плясали, а у меня сердце обливалось кровью... Они всё приставали ко мне -- почему папа не приехал, обещал приехать, когда зажгут ёлку, и не приехал... Врала как умела... Я всё вспоминала о том, как мы с тобой возвращались с журфикса в прошлом году... помнишь, от Л...ских... ехали по Николаевскому мосту, и ты говорил о звезде, по пути которой шли волхвы... Ты говорил о том, что у нас часто нет путеводной звезды... Я вспоминала это утро и твою фразу... Друг мой, где же моя путеводная звезда?.. Её нет?!. Её лучи не проникают чрез опущенную штору детской... В эту маленькую и милую нам обоим комнатку не проникают лучи света от моей, где-то затерявшейся путеводной звезды... И я живу как во тьме, без исхода и без мечты о будущем... Говорят, дети -- будущее, но ведь это будущее их, а кто же меня может лишать моего будущего?.. За этой фразой не может успокоиться моё больное сердце...
Я должна закончить это письмо, потому, боюсь -- не сдержусь... Я чувствую, что моё письмо -- укор по твоему адресу, а я не хочу отравлять тебе ни минуты покоя. Я молчу, молчу о том, что накопилось у меня на душе, но я не могу молчать о другом... Я буду тебя просить, скажи мне -- когда я могу поднять шторы на окнах детской? Когда я могу вздохнуть полной грудью? Когда я могу отдать себя всем как ты, а не немногим, как делаю теперь? Я молю тебя об этом, мой Артемий...