Мы часто видимся с Генрихом и подолгу беседуем. Он неважно говорит по-русски, но всё же мы понимаем друг друга. Он даже читает по-русски, охотно берёт у меня книги, и потом мы снова беседуем с ним по поводу прочитанного. Года два-три назад Генрих служил приказчиком в одной русской лавке в Выборге, примкнул к рабочей партии и считает себя партийным человеком. Это делает его весьма серьёзным и принципиальным человеком.
Когда он узнал, почему я поселился в Финляндии, на "чужом берегу", отношения его ко мне разом установились дружески-товарищеские. Приехал я к нему с письмом от "верного" человека, и этого уже оказалось достаточным, чтобы спокойно жить среди чужих мне, но в сущности, близких людей.
Есть такая твёрдая связь между людьми, говорящими даже на разных языках, жившими до сих пор разными жизнями, и никакие силы не в состоянии разрушить этой связи.
Помню, с какой трогательностью заботился Генрих о моей судьбе, часто преувеличивая даже опасности больше меня, немного напуганного преследованиями. А как он заботливо отыскивал мне подходящую квартиру, а как он "укрывал" меня от местных полисменов... Рассказать об этом -- значит написать трогательную повесть о том, как люди могут любить друг друга, а это такая редкостная повесть...
Когда я рассказал Генриху о своей встрече со стариком финном, он зычно расхохотался, как хохочет всегда, когда его что-либо поражает неожиданное, но нестрашное.
-- Ха-ха-ха!.. -- рассмеялся он. -- Отец мой!.. Он ругал вас... -- говорил он. -- А я думал, кто это из дачников разорвал сети?..
-- Да я не рвал сетей, -- возразил я.
-- Ну, да... Ну, да... Не рвал, это верно... И только отец так не любит дачников... Ему всё кажется, что они возят русскую водку и продают, а он не любит водки, не любит, когда пьют...
-- Так это отец ваш?
-- Ну, да, отец... Пекка Паю!..