Хлынул дождь, и как грозный взгляд незримого ока сверкнула над их головами молния... И как грозный окрик незримого повелителя неба и моря обрушился над их головами удар грома... И ещё громче заревели тёмные волны, и ещё стремительнее забегали на их гребнях беспокойные беляки.
Григорий уже не грёб вёслами, Гильда уже не управляла рулём. Она прижималась к Григорию, а он старался как-нибудь сохранить равновесие лодки.
Рвалась, металась по морю буря... Сверкали грозные молнии. Грохотал гром, а Гильда прижималась к груди Григория и молила Бога о спасении. Они долго кричали и называли имена людей, взывали о помощи, а потом вдруг точно забыли все слова и только мысленно молили Того, в Кого ещё верили в эту страшную минуту.
Грохотал гром, сверкали молнии, шумела буря... И не было слышно человеческого голоса... Дождевой ливень застлал всё небо. Потемнело, и всё утонуло в сумраке... Сохранило море тайну этой бурливой ночи и разъединило их... Утонула Гильда, и нескоро море выбросило её труп на берег... И долго после этого одинокий Григорий ходил по берегу и всё думал о том, почему море тогда не схоронило и его? Почему оно оставило его жить, одиноким, без Гильды?
И стал Григорий бояться моря. Разбило оно его жизнь и оставило на берегу одиноким...
* * *
Лежу под рябиной с руками, заложенными под голову, смотрю через открытую дверь в сени и вижу Григория. Стоит он в кухне, около лавки и перемывает посуду после обеда. На нём передник как на женщине, длинный и такой, что низом его прикрыты и сапоги Григория, и его тёмно-коричневые брюки, которые подарил ему в прошлом году какой-то дачник. Растрепавшиеся седые волосы Григория спутались и спустились на виски, бритый подбородок обострился как у беззубой старухи. 3ачем Григорий бреет усы? Если бы это он не делал, его лицо походило бы на лицо мужчины, а то теперь он напоминает мне седую женщину, которую заставили мыть посуду.
"Могла ли бы полюбить его Гильда, если бы она увидела его таким?"
В моей душе чем-то скорбным отзывается этот вопрос... Когда Григорий рассказывал мне эпизод из своей юности и при этом так нежно произносил имя Гильды, я думал: вот человек, в душе которого запечатлелся навсегда милый образ. Трагедия в море сделала его навсегда печальным образом, несбывшейся мечтой о возможном счастье, полной горя и мрачного воспоминания...
А теперь он, седой, дряхлый, похож на какую-то старуху. И делает он дело, какое могла бы делать любая старуха.