-- А сколько времени?
-- Двенадцатый в начале.
Ярко вспыхнули в печи поленья, озаряя раскрасневшееся лицо Глаши, её босые ноги, руки... Затрещали дрова, зашипели. Глаша ушла.
Он запер за нею дверь, придвинул к печи стул и сел. Хотел бросить письма в печь, но раздумал... Захотел заглянуть в них. "Только надо спешить, а то придут они, подозрительные без раздумья и легкомысленные без мудрости"... Остановился на одном письме. Саша вспомнил о его кабинете... там, на Моховой... "Как это странно".
"Помнишь, когда мы сидели в последний раз у твоего камина, -- писал Саша, -- а Влад-в развивал свою теорию успокоения души ради подчинения чувства рассудку, мне думалось, что Влад-в мне чужой. Покой души -- ведь это покой могилы!.. Я в тюрьме, я заживо погребён, а душа моя не знает покоя. Когда мы сделали всё, что хотели, ты думаешь -- душа моя успокоилась? Нет! Вот это и хорошо, мой друг, если удастся воспитать в себе душу, для которой возможно только одно желание -- бури жизни ".
И это письмо должно погибнуть. Письмо -- гимн душе, которая ищет бури. В одном из последующих писем, в кратком письме Саша бичует себя за слабость.
"Бессонные ли ночи, ежедневные ли допросы то у прокурора, то в охранке, но нервы мои истрепались. И душа моя точно увяла. Может быть, мне вдруг по неизъяснимой причине захотелось вернуться к жизни... Не знаю почему, но мне сегодня грустно"...
Прочёл Николай Николаич отрывок из письма и злорадно усмехнулся: "И его душа пошатнулась, и он, крепкий, не устоял". Впрочем, эта тайная радость была временной изменой товарищу. На маленьком клочке бумаги прочёл:
"Что меня повесят, в этом я не сомневаюсь, а они как будто чего-то боятся. Говорят, завтра утром нас перевезут в крепость... Я думаю, что так и будет. Так они делают. Сегодня мне дали вкусный обед. Это перед смертью-то! После обеда ко мне заходил попик, тюремный ходатай за души преступные. Бормотал он какие-то тексты, а я в ответ ему -- молчание. Сегодня в ночь нас казнят. Я понял это из смысла текстов попика... Он отпускал мне грехи. Их месть сравняла их со мною, и я их признаю. Хотелось бы уважать, но они бьют людей связанными. Я буду смеяться над ними, пока они будут меня вешать. Ибо душа моя закалена в бурях жизни. Их душа испугана этими бурями... Она -- опустошённая душа"...
Вспыхнули письма Саши... Тонкие, истлевшие листочки коробятся, корчатся на угольях как живые, как будто им больно умирать. Некоторые листочки покраснели, точно вспыхнули румянцем. Мелькнул почерк Саши: две-три строки какого-то письма ясно обрисовались на бледно-красном фоне перегоревшей бумаги. Как будто глянули в глаза Николаю Николаичу, -- глянули и простились с ним навсегда... Побледнели, а потом потемнели покоробленные листки перегоревшей бумаги. Тёплое дыхание печи подхватило их и унесло в трубу, к тёмному небу.