-- Ха-ха!.. Но куда ты меня ни вези, всё равно я умру скоро!.. Для чего же это путешествие? Уж если хочешь, то вот в таких-то предусмотрительных путешествиях больше пошлости. Люди гноят себя и друг друга, а потом ищут под лучами солнца укромный уголок, где можно бы было излечить этот гной-то... Уж лучше бы все позаботились о своём оздоровлении заблаговременно...
Часто он говорил о людях именно таким тоном, выключая себя из среды остальных. Как будто он, действительно, познал всю жизнь, а остальное человечество копошится в гнилой яме и называет своё "пребывание" на земле жизнью...
Однажды он так и сказал Соне и Загаде:
-- Ведь вы, господа, "пребываете", а не живёте...
-- А ты? -- вспылив, спросил Загада.
-- Я умираю... И умираю сознательно, с критикой жизни и с критикой смерти. И то, и другое для меня не страшно...
-- Позволь! -- горя глазами перебивал его Загада. -- Давно ли ты восхвалял самоубийства?.. Те, кто не боится жизни, не будут этого делать!..
В сущности, Загада называл проповедь Травина о самоубийстве простой рисовкой. Для кого самоубийство только один и последний исход, те молчат об этом и носят в себе последнюю тайну как нечто дорогое.
Загада носил в себе эту тайну, и никто об этом не знал...
Последнее замечание товарища заставило Травина задуматься. Он почувствовал, что пойман на слове и даже изменился с лица: впавшие щёки его окрасились румянцем.