-- А теперь выпьем за наших боевых товарищей, которые, быть может, теперь где-нибудь на бивуаке, а с рассветом дружными рядами пойдут на врага.
Они опять выпили.
И продолжал генерал:
-- Пусть знает Вильгельм II, что в России нет ненужных генералов, офицеров и солдат. Все они нужны в этот миг защиты отечества. Все нужны.
Алмазов опустил рюмку, и она так странно звякнула о поднос: тонкая хрустальная ножка не выдержала и разломилась. Генерал расширенными глазами посмотрел на разбитую рюмку и выкрикнул:
-- Ага! Печальное предзнаменование мне... Пусть я умру, но не боюсь я смерти на поле брани. Не боюсь. Не ради ли этого я прожил жизнь, а умереть здесь, вот в этой усадьбе, сгнить заживо, разложиться и быть погребенным в фамильном склепе -- разве не скучно это? Нет, Алексей Александрович, я не потерплю этого. Не способен я на это.
Он ходил по кабинету, ворошил свои седые баки, и руки его дрожали и голос, повышенный, с длинными перерывами и короткими паузами, пугал Пронина. Не пугало штабс-ротмистра то, что говорил Алмазов -- умереть на войне и ему казалось желанной доблестью, но пугал его сам Алмазов, такой возбужденный и, видимо, не отдающий себе отчета в том, о чем он говорит и что он хочет сделать. И жаль ему было Алмазова в эту минуту. Пронин не сомневался, что дряхлый генерал не доедет и до тыла армии, а умрет где-нибудь в вагоне от паралича сердца или сойдет с ума, не справившись со своими воспаленными мыслями.
-- Аггей Кириллович, -- начал он, подходя к генералу, -- не волнуйтесь вы, вредно вам...
-- Вредно? Что мне вредно -- пить коньяк? Га. Пивали мы на Балканах и спирт... Вы не знаете, что мне вредно, Алексей Александрович, мне вредно здесь оставаться, вот в этих комнатах... Мы в ночь едем с вами в город. Слышите?
Алмазов быстро подошел к столу и позвонил. Вошла горничная, и он громким голосом приказал: