Он часто вспоминает эту сцену из их прошлого, и тогда он говорит тихим подавленным голосом, Наталья Ивановна с трудом сдерживает тяжёлые мучительные слёзы, а когда его голос дрогнет и оборвётся, -- она припадёт к его груди и зарыдает.
Он нежным прикосновением рук поднимет её голову со своей груди, повернёт к себе её заплаканное лицо и примется её успокаивать, целуя её руки, лицо, волосы и шепча: "милая, дорогая... чистая!.."
После такой сцены они подолгу, обыкновенно, сидят молча, прижавшись друг к другу и тяжело дыша.
-- Ты не суди меня, голубчик, и за то, что я потерял образ человеческий и пью... пью... целыми неделями... Но надо же чем-нибудь затуманить голову, надо же чем-нибудь заглушать совесть, а она проснулась во мне!.. Поздно проснулась, но всё-таки проснулась... Может быть, это состояние, действительно, временное, и я воспряну, обновлюсь и начну новую жизнь... Впрочем, нет! Не верь этому! Моя болезнь не временная, -- я умру таким, с каким ты теперь мучаешься...
Последних слов Наталья Ивановна не могла слышать, и когда в отчаянии их произносил Борис Николаевич, -- она закрывала ладонью его рот и с болью в душе шептала:
-- Замолчи!.. Милый, дорогой! Не говори так! Не думай этого!..
И они снова долго сидели молча.
В окна их дачи уже не светило солнышко. Рано наступившие зимние сумерки густыми тенями окутали обстановку; за окнами в белых саванах снега стоят сосны и ели и, тихо покачивая верхушками, гудят и гудят...
* * *
Борис Николаевич и Наталья Ивановна впервые повстречались лет шесть тому назад, в провинции.