-- "Не ходи"... Вот... не ходил, а там... на Коломенской, щенок какой-то всё и забрал... Да-а... вон, погляди-ка, сколько набрал... Я думал -- вот, приду, после трёх-то недель и ни весть что найду там... А-н, посмотри, сколько...
С блуждающим взором ввалившихся глаз Федотыч указывал дочери на мешок, который незаметно для старика сполз с его спины, как только он переступил порог.
-- Похоронили они меня, вишь ты... похоронили... Дворник-то испугался, видит, что я пришёл... Другого на моё место определили, щенка с Охты... а меня-то похоронили, и щенок-то этот говорит: "Ты, -- говорит, -- умер"... умер...
Старик беспомощно опустил голову и замолк. Руки и ноги Тани тряслись, испуганные глаза её, остановившись на мертвенно-бледном лице отца, расширились, тая какое-то странное выражение.
-- Ляг, тятенька, на постель!.. Ляг!.. Вот, говорила я: не ходи, полежи да полечись... Вот и вышло...
-- "Не ходи!.. полежи"... а там-то -- щенок с Охты...
Старик хотел ещё что-то сказать, но вдруг, схватившись за грудь, захрипел. Таня поднесла к его губам ковш, и он с прежней жадностью стал глотать сырую воду. Скоро девушка уложила отца в постель, прикрыла одеялом и вернулась к смолкнувшей машинке. В комнате опять затрещал челнок, и Таня не слышала, как тяжело хрипел и глубоко дышал её больной отец.
Час спустя вернулся Федя с ношей тряпья, бумажек, склянок и коробочек. Разложив на полу содержимое мешка, он сортировал своё богатство и, видимо, было доволен добычей. Порывшись в мешке отца, мальчик отшвырнул его в сторону и проговорил:
-- Верно, опять хуже ему?
Таня не расслышала замечания брата.