Ноговицын рассмеялся и начал натягивать торбаза.
— Чему вы смеетесь?
— Да вот этому русскому напутствию: «Ни пуха, ни пера». У меня отец-старик плохо говорит по-русски. Он где-то услышал вот эту поговорку, скорее всего от русских охотников, — это же охотники так говорят, — ну и запомнил ее. Запомнил, но плохо. И вот как-то провожал меня в далекий рейс, — я летел в бухту Тикси, — и, прощаясь со мной, сказал этак серьезно: «В пух тебе и прах». Вот уже было хохоту.
Шелестов, Быканыров и Эверстова тоже рассмеялись.
— Ну как, готов? — обратился Ноговицын к своему механику.
— Готов, можно и в небо, товарищ старший лейтенант, — ответил тот, затягивая «молнию» на комбинезоне.
Летчик и механик пожали всем руки, и, когда дверь за ними закрылась, Быканыров опять прилег на свою койку и сказал:
— Хорошие ребята. Веселые, молодые, а молодость, однако, не признает никаких трудностей, все одолеет. К утру они будут здесь на своей птице.
Шелестов подсел к Быканырову и, положив руку на его плечо, проговорил:
— Ты, отец, тоже молодой и тоже не боишься никаких трудностей и препятствий. И я думаю, что ты рано утром тоже будешь здесь.