И олени помчались вновь. Они пронесли нарты через засыпанное толстым слоем снега и, наверное, вымерзшее до дна болото, врезались в тайгу и, наконец, выскочили на опушку.
Все увидели маленькую, с плоской крышей и большими нависями снега на ней, рубленую избу. У самых дверей сидел Таас Бас и, задрав морду к небу, тоскливо подвывал.
«Если собака сидит и никто ее не трогает, значит опасности нет», мелькнула мысль у майора Шелестова. Он остановил оленей у самой избы, быстро соскочил с нарт я открыл дверь. Открыл и остановился: на полу почти пустой, еще не обжитой и холодной комнаты, на подостланной шкуре оленя, неестественно вытянувшись, с закрытыми глазами лежал молодой мужчина-якут.
Около него на коленях сидела женщина и бормотала что-то невнятное.
— Что случилось? — тихо спросил по-якутски Шелестов, пропуская в дом Быканырова, Петренко и Эверстову.
Молодая женщина посмотрела на него скорбными глазами, тяжело вздохнула, но ничего не ответила.
Быканыров подошел к ней, взял ее за плечо и громко сказал:
— Зинаида? Почему молчишь?
Женщина вздрогнула, посмотрела на старого охотника, и в глазах ее закипели горькие слезы.
Она упала на грудь неподвижно лежащего человека и вместо ответа безудержно разрыдалась.