«Его нужно прежде всего обезопасить от холода, — решил Шелестов. — А может быть, он замерз?»
Вместе с Эверстовой Шелестов уложил непослушное, негнущееся тело Быканырова в меховой мешок, освободив прежде ноги старика от торбазов и сняв с него кухлянку.
Уже рассвело, хотя солнце еще не показалось.
Втроем они поставили палатку, натянули ее, принесли несколько охапок сухого хвороста, Петренко сбегал к стоящим невдалеке елям и нарубил с них ветвей. Он уложил ровным слоем лапник на расчищенном месте и осторожно посоветовал майору:
— По-моему, надо бы скорее рану осмотреть.
— Знаю, — сказал Шелестов, устанавливая печь и выводя трубу. — Но на холоде это исключается.
Эверстова ломала сухой хворост, готовясь разжечь огонь в печи, и беззвучно шевелила губами. Тяжелые мысли угнетали ее:
«Все-таки страшна смерть, — думала она. — Берет всех, кого ей хочется. И человек бессилен. Неужели мы его не спасем? Неужели он умер? Ой, чего бы я только не отдала за его жизнь! Вот Очуров. Он получил два удара ножом, а теперь уже, наверно, ходит».
И Эверстовой самой непонятно было, почему так близок, так дорог стал ей дедушка Быканыров, человек, которого она несколько дней назад совсем не знала.
— Надя! — опять обратился к ней Шелестов. — Когда сеанс с Якутском?