Белолюбский вздрогнул. В голове его быстро пробежало:
«Через четыре-пять часов прилетит самолет. Может быть, там, в районе Кривого озера, и пурги нет? Прилетит и увезет Шараборина. А я, идиот, сижу и молчу. А что толку из этого? Разве это спасет меня? Только ухудшит дело, усугубит вину. А он, мерзавец, будет торжествовать и издеваться надо мной».
Ярость вскипела, забурлила в нем с такой силой, что потемнело и задвоилось в глазах. Ему вдруг показалось, будто перед ним сидит не один, а два майора.
Шелестов взглянул на свои часы и небрежно сказал, обращаясь к Белолюбскому и скрывая ладонью зевоту:
— Что ж, если у вас нет настроения рассказывать о себе правду, отложим беседу до утра. Будем отдыхать.
«Отдыхать, хорошенькое дело, — подумал Белолюбский и шумно вздохнул, вытянул неестественно прямо свой корпус. — Я буду отдыхать, а Шараборин сейчас, возможно, готовит дрова для встречи самолета. Нет, этому не бывать. Не бывать, будь он трижды проклят. Я буду гнить в тюрьме или в земле, а он, рыжая собака…»
— Спрашивайте, я расскажу всю правду, — прорвало его вдруг.
Он рассчитывал, что от этих слов все вскочат со своих мест и засыплют его вопросами, но ничего подобного не произошло. Все, как сидели, так и продолжали сидеть, не издав ни возгласа восторга или удивления. Больше того, майор, видно, совсем не торопился с вопросами, и лицо его ничего не выражало. Он медленно выбрал из коробки папиросу, помял ее между пальцами и долго рассматривал этикетку на ее мундштуке, будто видел ее впервые и будто она имела для него несравненно большее значение, нежели готовность Белолюбского говорить правду. Эта неторопливость раздражала, выводила из себя диверсанта. «Будет он курить или нет? Зажжет он папиросу?» спрашивал он с досадой сам себя.
Шелестов чиркнул спичкой, закурил и прямым твердым взглядом посмотрел в глаза преступника.
— Для вас это единственный выход, — спокойно и сдержанно произнес он.