— Нисколько. Я все обдумаю и завтра вам доложу.
— Тогда я вас больше не задерживаю...
Весь укрытый плющом особняк Юргенса стоял в восточной части города. Друзья подошли к нему без пяти десять. Стучать или звонить не пришлось. Все тот же неизменный служитель предупредительно открыл парадное и бесстрастным голосом пригласил следовать за собой.
Через коридор и комнату он провел их в огромных размеров зал. Здесь стояла старинная мебель с бронзовой инкрустацией, на стенах висели потемневшие портреты. Все было мрачно, наводило тоску.
На этот раз Юргенс не заставил друзей долго ожидать себя. Не успели Ожогин и Грязнов хорошенько осмотреться, как открылась дверь, и их позвали в кабинет.
Над столом, стоящим наискосок, висел большой портрет Гитлера, под ним стояло кресло с высокой спинкой, в нем сидел Юргенс. Он разговаривал по телефону.
— Да, да... благодарю... Машина есть... Хорошо... Через полчаса я буду у вас, — и он остановил взгляд на больших часах, вделанных в скульптурную мраморную группу. — Ровно через полчаса... Благодарю...
Положив трубку, Юргенс собрал со стола бумаги и спрятал их в один из четырех сейфов, врезанных в стены комнаты.
— Я тороплюсь, — объявил он Ожогину и Грязнову, — а поэтому буду краток. Завтра позвонит господин Долингер и пригласит вас к себе. Это человек, с которым вам придется заниматься радиоделом. Насчет квартиры позвоню я сам на-днях, а пока живите в гостинице. Ни в чем стеснять или ограничивать вас не собираюсь, бывайте где угодно, обзаводитесь знакомыми, но держите, как и раньше, в абсолютной тайне отношения со мной, моими людьми и не сближайтесь с лицами, которые при изменении ситуации в городе могут вас скомпрометировать. Короче говоря, никто, кроме определенных мной лиц, не должен знать о наших связях. Выдавайте себя за военнопленных, выпущенных из лагеря для подыскания работы.
Юргенс присвоил Ожогину и Грязнову клички, снабдил их пропусками для круглосуточного хождения по городу и деньгами.