— Что «того»? — поинтересовался Никита Родионович.
— Птичка!
— Не понимаю, — пожал плечами Ожогин. — Вы его знаете?
— Как же, как же, знаком, хотя такие знакомства афишировать в наше время небезопасно. Сам-то Вагнер, собственно говоря, ни рыба, ни мясо, а вот старший сын — дело другое. Он у него коммунист был... фанатик настоящий, а кончил тем, что был убит во время демонстрации.
Ожогин и Грязнов незаметно переглянулись.
— Вы сказали — старший сын, — как бы не придав значения услышанному, заметил Никита Родионович, — значит, у него были еще сыновья?
— Обязательно! — ответил Моллер. — Был еще один — младший, но этот окончил лучше: погиб в сорок первом году, кажется, под Москвой. Тоже был связан с коммунистами одно время. Известно — молодежь. И осуждать нельзя. Сами мы были такими. Рискованно, конечно, и последствия бывают неважные, но что поделаешь, когда в тебе бурлит кровь. — Управляющий наглядно воспроизвел, как она бурлит: он сжал кулаки, прижал их к груди и встряхнул свое тщедушное тельце. — А вы сегодня тоже работали? — спросил он друзей.
— Да, вместе со всеми трудились, — ответил Грязнов.
— Я вот только не пойму, для чего это. Неужели и наш город будут бомбить?
— Трудно сказать, — заметил Никита Родионович, — начальству виднее.