Из машины вынесли и положили на землю женщину, всю в крови. Она была мертва.
Ожогин опустил голову, ему было невыносимо тяжело. Сердце, казалось, уже не билось, он его не чувствовал, сковывающий холод наполнял грудь. Он подумал об Андрее, Алиме, Вагнере. Они ждут его, волнуются. Конечно, ждут, считают, что он должен скоро вернуться. А он уже не вернется...
«Не вернется», — эта одна мысль остановилась в сознании, и Ожогин скорее не понял, а почувствовал ее. Никита Родионович напряг все силы, чтобы избавиться от нее, заменить ее другой мыслью, мыслью о жизни...
— Эрих Фейст! — раздался вдруг голос старшего. — Вперед!
И кто-то вышел и остановился впереди.
— Бруно Зак! Гейнц Грейзер! Пауль Штилер!
Шеренга росла, а группа, в которой был Ожогин, уменьшалась.
— Герман Рош! — крикнул гестаповец.
И старик-сосед, тихо пожав руку Никите Родионовичу, отошел.
Конвоир продолжал называть фамилии. Ожогин напряженно ждал, когда вызовут его, но, будто нарочно, фамилии его не выкрикивали. Ожидание становилось все мучительнее.