— Если народ не захочет войны — ее не будет, — твердо сказал Вагнер.
— Будет.
— Если народ допустит, — вставил Андрей.
— А как это он не допустит, интересно мне знать? — усмехнулся Никсон.
— Очень просто. Мы воюем, мы проливаем кровь, мы гибнем, а не морганы, не рокфеллеры, не фарбены... Их кучка, а нас миллионы, но мы можем воевать и можем не воевать. Ружья, автоматы, пулеметы и пушки могут стрелять не только в того, кто стоит по ту сторону фронта, но и в тех, на чьи средства они изготовляются.
— Это большевистская доктрина?
— Это доктрина сотен миллионов людей. Это все, кто ненавидит убийства, пожары, разбой, кому дороги семья, мать, дети, кто любит жизнь, веселые песни, человеческую радость... — возразил Вагнер.
— Мы кое-кого переучим, кое-кого распропагандируем, в этом я могу вас заверить, — сказал безапелляционно Никсон.
— Ого! Как бы не так, — возразил Андрей. — Чему вы научите? Линчеванию негров? Колониальному разбою? Нет, не подойдет. Мы против войн, и нас поддержат...
Никсон поднялся. Лицо его было бледно, глаза блуждали.