Чем дальше на запад уходил поезд, тем больше было воспоминаний. Этими дорогами наступала Советская Армия, громя гитлеровские полчища. Враг, истекая кровью, откатывался к Берлину. Бои шли день и ночь...
А сейчас в окна глядели мирные поля, осенние нивы золотились на солнце, голубело светлое небо... Алим хорошо различал столь знакомые красноватые крестьянские дома с высокими крышами, деревянные изгороди, прямые ленты дорог. Вот роща, к ней тянется тропинка, извиваясь между посевами. По тропинке идет старик в шляпе, на плече у него лопата. Ризаматову кажется — это Вагнер. Такой же седой, в такой же шляпе и с лопатой. А может быть, действительно Вагнер, он ведь собирался уйти из американской зоны оккупации. Мысль увлекает и радует Алима, он касается плеча Андрея и, показывая на старика, говорит:
— Похож на Вагнера.
Андрей кивает головой, он, наверное, сам думает об этом.
— Где он теперь?..
— Здесь, здесь, конечно, — отвечает уверенно Алим и смотрит на скрывающегося в роще старика.
Долго делились воспоминаниями о старом друге. Алим уже рисовал себе встречу с Альфредом Августовичем и обязательно скорую.
Поезд ворвался в застекленную галлерею вокзала Шлезвигер и застыл у перрона. Был мягкий августовский вечер, теплый и ясный. Все вокруг сверкало праздничными огнями, гремела музыка, слышались радостные приветствия. Выбраться из вагона было не так-то просто. Встречать делегатов пришли немецкие юноши и девушки. Перрон заполнила молодежь в синих блузах, пионеры с живыми цветами. Андрей и Алим едва успевали отвечать на приветствия, каждому хотелось пожать руку делегатам. Кто-то взял их чемоданы, а взамен протянул огромные букеты. Звучали звонкие девичьи голоса. Говорили на польском, немецком, французском, английском языках. Огромный кишащий поток нес Андрея и Алима к выходу. И лишь только они оказались на улице, их оглушила громкая песнь. У вокзала стояли тысячи людей — они пели песнь о дружбе народов, торжественную, светлую песнь. Алим невольно улыбнулся. Он любил эту песнь и всегда подпевал товарищам на вечерах, демонстрациях. Он не ожидал услышать здесь, в Берлине, так далеко от его родины, песнь, созданную советским поэтом и композитором. Слов нельзя было разобрать, потому что пели по-немецки, и по-французски, и по-итальянски. Алим невольно подумал: «Вот так же поет молодежь в Париже, Риме» Лондоне, везде, где есть такие смелые юноши и девушки». Он стоял и улыбался. Ему было необыкновенно хорошо среди этой большой юной толпы, казавшейся одной дружной семьей.
Утро началось со знакомств. Вся гостиница была занята делегатами. Церемонии были отброшены: заходили запросто друг к другу в номера, жали руки, говорили. Говорили обо всем, но начиналась беседа обязательно со слова «Москва». Это были и вопрос и ответ в то же время. Андрей и Алим кивали головами — да, из Москвы, и вошедшие улыбались, потом показывали на себя — Бомбей! — Или — Мельбурн! Или — Италия, Вьетнам, Египет... Все советские делегаты были в центре внимания, в их номерах постоянно были гости.
После завтрака представитель Берлинского комитета Союза свободной немецкой молодежи пригласил делегатов осмотреть город, познакомиться с местами, где будут происходить массовые выступления в дни Международного фестиваля студенческой молодежи.