Об этом еще опасно говорить, но думать можно и нужно. И Ашингер не может понять Юргенса: ничто его не выводит из себя, ничто не волнует. Юргенс спокойно проходит мимо того, что лишает сна и аппетита его — Ашингера. Ведь он же немец — этот Юргенс. Неужели его не тревожат судьбы Германии? А, может быть, он спокоен потому, что думает лишь о себе. Но зачем же тогда Юргенс так упорно работает, зачем строит проекты на будущее? В чем же, в конце концов, дело? На что он ориентируется? Почему он не хочет передать ему, Ашингеру, частицу своего спокойствия? Может быть, Юргенс не доверяет ему? Эта мысль уже много раз назойливо лезла в голову Ашингеру, но он гнал ее прочь, не веря в существование какой-либо тайны. Ведь Юргенс не только коллега, он еще и близкий человек. Их жены — родные сестры, значит, одна судьба и у него с Юргенсом. Ашингер не может сбросить со счетов такого важного фактора, как наследство, которое они ждут с нетерпением от своего тестя. Разве это не сближает их, не объединяет интересы? И если Юргенс что-нибудь знает, он должен сказать, и сказать сегодня.
Ашингер уже собрался начать разговор, но Юргенс спутал его планы, пригласив ужинать.
Они отправились в смежную с кабинетом комнату и уселись за круглый стол, покрытый белой скатертью.
Вино выпили молча. Застучали вилки. Юргенс, занятый едой, не был расположен к беседе. Ашингер решил начать разговор первый, но не успел. Вошел служитель и подал Юргенсу конверт. Тот отложил вилку и вынул из конверта две фотокарточки. Вглядевшись в лица, он протянул фотографии Ашингеру.
— Это те двое, которых я как-то застал у тебя? Что ты с ними думаешь делать? — поинтересовался Ашингер.
— Политика дальнего прицела... После войны пригодятся.
— Кому?
— Конечно, не большевикам.
Ашингер на несколько мгновений смолк. Он не умел так быстро формулировать свои мысли, как Юргенс.
— Ты оптимист, Карл, — наконец, проговорил он.