— Это почему?
— Вони потом не оберешься. Видишь, брюхо-то какое, — ответил Курганов и, точно желая убедиться, действительно ли у Бугая такое необъятное брюхо, навел на него свой бинокль.
Второй день наблюдения оказался таким же бесплодным, как и первый.
Жизнь на кордоне началась с бражничанья, выпивкой и закончилась. Так же прошли и следующие дни. Брала досада. Бойцы пролежали все бока. От непрестанного напряжения рябило в глазах.
— Заметили гады, что мы здесь бока трем, вот и измываются...
— Это нипочем! Наседка на яйцах тридцать дней сидит, не обижается, а у нас бока здоровые. Выдержат.
— А может, он, ребята, ночью утек с кордона. Лежим мы тут, глаза портим, а его, может быть, давно и след простыл.
— Не простыл. Если бы простыл, тогда Бугай не торчал бы целыми днями на кордоне.
На пятый день под утро городской франт вышел на крыльцо, постоял, огляделся и, поеживаясь от холодка, не спеша побрел на станцию к утреннему поезду.
Проходя мимо усеянной брусникой горушки, он остановился, посмотрел на ручные часы и на носках по росистой траве шмыгнул на опушку. Рвал минут десять ягоды, потом, спохватившись, снова взглянул на часы и заторопился к дороге.