А как поверить, когда в его сообщении не было ничего такого, за что можно уцепиться. Мало ли на станции за день перебывает незнакомых людей, и разве обязательно все они должны быть нарушителями границы? В то же время, зная обидчивый характер Егора Ивановича, мне не хотелось огорчать старика. Отвел его в сторону, спрашиваю:
— Вы твердо, Егор Иванович, уверены, что неизвестный — шпион?
— А я бы иначе к вам не приехал.
— А какие у вас имеются к этому основания? Из чего вы, Егор Иванович, заключили, что неизвестный подозрителен?
— Как из чего? — вспылил он. — За сезонника себя выдавал, с плотничьим топором шляется, махорку курит, а цыгарки вертеть не умеет...
Смешно мне тут стало... Да я сам иногда махорку курю, а цыгарки крутить так и не научился.
— Маловато этого, — говорю ему, — чтобы человека занести в подозрительные. Может быть, что-нибудь еще посущественнее заметил?
Подумал он немного, потом и говорит:
— Ногти у него уж больно аккуратные. У лесорубов под ногтями всегда великий пост, а у него десять ногтей — и ни одного ломаного...
„Вот это, — думаю, — другое дело. С ногтей бы ты, Егор Иванович, и начинал... А то дуришь голову цыгарками. При аккуратных ногтях и „козья ножка“ иное значение приобретает. Лесные рабочие последние ногти норовят обломать, чтобы работать не мешали, а тут ни одного калеченого. Липовый, значит, он сезонник“.