По-прежнему "мечта" кажется единственной утешительницей, но как изменился и ее облик! То, на что лишь робко смели намекнуть первые песни ("Ее чертоги -- место пыток"), теперь сказалось с крайней силой, засверкало сиянием застывшей молнии:
На лбу ее денница
Сияла голубая...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Хотелось ей неволи,
И грубости лобзаний,
И непомерной боли
Бесстыдных истязаний...
И, стихотворение за стихотворением, стих за стихом, Сологуб в уверенных словах являет перед нами свой отныне навек существующий мир. Он говорит о "земном ненужном строе", "застенке томительных дней", о "неизменной земле", по которой "влачится" ручей, об обставших вокруг, "всегда безмолвных", предметах, и все эти эпитеты, столь простые с первого взгляда, образуют крепкую и неразрывную систему мысли, какую-то ловчью сеть, в которой неизбежно запутывается читатель. Сологуб умеет "ловить человеков", нельзя безнаказанно читать пристально его стихи: они покоряют.
После "Собрания стихов" следовало несколько маленьких книжек, скорее отдельных "циклов стихотворений", чем самостоятельных книг, открывавших ту или другую сторону миросозерцания поэта. Новым завоевательным этапом была "8-я книга" стихов: "Пламенный круг". По многим причинам эту книгу надо признать самой прекрасной из книг Сологуба. Как то всегда бывает у поэтов, которым уже не надо искать, но лишь выражать найденное и осознанное, -- стих Сологуба достигает здесь высшей красоты. Здесь его самые певучие песни, изысканные по построению, превращающиеся порой в нежную музыку (таковы, например, две колыбельных песни, "Степь моя", "Любовью легкою играя" и многие другие). В то же время здесь и самые совершенные его создания, иногда повторяющие уже сказанное им раньше, но с новой силой и с новой страстью.