Таков Игорь Северянин, как он представляется в своих лучших созданиях. Это -- лирик, тонко воспринимающий природу и весь мир и умеющий несколькими характерными чертами заставить видеть то, что он рисует. Это -- истинный поэт, глубоко переживающий жизнь и своими ритмами заставляющий читателя страдать и радоваться вместе с собой. Это -- ироник, остро подмечающий вокруг себя смешное и низкое и клеймящий это в меткой сатире. Это -- художник, которому открылись тайны стиха и который сознательно стремится усовершенствовать свой инструмент, "свою лиру", говоря по-старинному. При таких данных, казалось бы, можно ли желать большего? Чего же недостает Игорю Северянину, чтобы не только быть поэтом, но и стать поэтом "значительным", а может быть, и "великим".
На этот вопрос мы и ставим своей задачей ответить.
III
Аббат Делиль уверял, что весь гений Вергилия заключался в его вкусе. По отношению к Вергилию это -- несправедливо, но верно в том смысле, что вкус имеет в искусстве значение огромное. Безошибочный вкус может заменить гений. Но никакая гениальность не вознаградит отсутствие вкуса. Ошибки против вкуса, безвкусие, обезобразят самое вдохновенное художественное создание; они чувствуются особенно больно, и для них мы не находим никакого извинения. Между тем именно доброго вкуса и недостает в стихах Игоря Северянина.
В одной из своих "поэз" (какое безвкусное слово!) Игорь Северянин, издеваясь над критикой, уверяет, что она, смеясь над его "Хабанерой", не расслышала в стихах иронии, искала лирики "в сатире жалящей" (IV, 123). В оправдание критики надобно сказать, однако, что не всегда легко различить, где у Игоря Северянина лирика, где ирония. Не всегда ясно, иронически ли изображает поэт людскую пошлость, или увы! сам впадает в мучительную пошлость. Мы боимся, что и сам Игорь Северянин не сумел бы точно провести эту демаркационную линию.
Когда продавец "мороженого из сирени" возглашает: "Пора популярить изыски, утончиться вкусам народа!" (I, 59), мы надеемся, это -- ирония. Но вот в январе 1915 г., в Петрограде, Игорь Северянин пишет "увертюру" к своему III сборнику, где угрожает: "Я трагедию жизни превращу в грезофарс" (III, 7). Сказано ли это иронически, или в самом деле поэт мечтает сделать из жизни фарс, хотя бы и "грезо"? Восхваляя в стихах некую мисс Лиль, поэт уверяет ее: "ты еще пикантнее" (I, 116). Имеем ли мы дело с сатирой, или подлинный идеал поэта -- пикантность? А восхваляя самого себя, Игорь Северянин сообщает нам: "Мне отдалась сама Венера" (II, 9). Только предположение, что поэт здесь иронизирует над самим собой (как и в других своих самохвальных стихах), позволит не видеть в таком признании чудовищной пошлости.
Можно понять любовь автора к своим произведениям и желание сохранить даже более слабые из них, оправданные другими, более совершенными. Но есть предел и в такой любви, и только полным безвкусием, отсутствием всякого критического чутья можно объяснить, что Игорь Северянин переполнил II и III сборники своих стихов вещами безнадежно плохими. Здесь обрели свое место и стишки самого банального типа, какие обычно наполняют провинциальные газеты и неудачнейшие иллюстрированные еженедельники (особенно в отделе "Лунные тени"), и явные технические упражнения, которые сколько-нибудь уважающий себя поэт оставляет в своих бумагах, и, наконец, просто мертворожденные создания, которые простительно написать в неудачную минуту, но непростительно выставлять на показ и на позор читателям.
Чем, как не отсутствием вкуса, можно объяснить появление такой вещи, как "Шантажистка" (III, 45), где, в плохих стихах, рассказывается, как некая дама требовала с автора (или с героя стихотворения) денег на прокормление прижитого с ним ребенка, а автор (или герой стихотворения) предложил ей вместо того отправиться с первым встречным в гостиницу? Или благонамеренные стишки (II, 26), в которых поэт (или герой стихотворения) убеждает свою возлюбленную не вытравлять ребенка, советуя ей: "Плюй на все осужденья, как на подлое свинство"? Или еще стихи (II, 32), где повествуется, как к поэту (или герою стихотворения) пришла его бывшая любовница и созналась, что изменяла ему с пятью мужчинами, причем просила: "Наплюйте мне в лицо", а он ей ответил рыцарски: "С глаз долой!" II длинный ряд таких же повествовательных стихотворений II сборника, передающих, может быть, действительные факты из жизни поэта, но абсолютнейшим образом не интересные для читателя, разговоры, о которых хочется сказав словами Лермонтова:
Где разговоры эти слышат?
А если н случалось им,