______________________

* "Гоголь потому возбуждал множество осуждений, что его оригинальные воззрения (на принимаемые им подарки и пожертвования) слишком резко отличались от обыкновенных", говорит В. Шенрок ("Материалы", IV, 314).

В то же самое время Гоголь строил фантастические планы широкой помощи бедным студентам из денег, получаемых от продажи его сочинений. Одно такое пожертвование он затеял в 1844 г., поручив распределение денег в Петербурге Плетневу, в Москве -- Шевыреву, но из фантастического проекта ничего не вышло. И когда позднее, по поводу хлопот о пособии самому Гоголю, Плетнева спросили: "какое же Гоголю нужно вспоможение, когда он беспрестанно назначает пожертвования в пользу студентов", -- Плетнев отвечал: "Гоголя пожертвование есть фантазия. Денег в сборе никаких нет". Второй, еще более фантастический, тоже не осуществившийся проект был задуман Гоголем в 1846 г., когда он собирался выпустить новое издание "Ревизора" для бедных, требовал, чтобы Щепкин со сцены предлагал покупать эту книгу, хотел организовать целый комитет, под председательством гр. А.М. Вьельгорской, и т.д.

Но не только одними светлыми иллюзиями тешил себя Гоголь; он знавал и не мало черных призраков. Так, всю жизнь Гоголь почитал себя больным и чуть только не при смерти. При всей слабости организма Гоголя, эта его постоянная болезнь все же была, по-видимому, одной из его бесчисленных иллюзий. 29 лет от роду Гоголь уже говорил: "скудельный состав мой часто одолеваем недугом и крайне дряхлеет". В письмах к матери и друзьям он постоянно жалуется на свое здоровье, а его воображение, "развивая все в самых страшных призраках", уже подсказывает ему мысль о близкой смерти. "Я дорожу теперь минутами моей жизни, -- пишет он в 1837 г., -- потому что не думаю, чтобы она была долговечна". "О, друг! -- восклицает он в письме к Погодину, 1838 г., -- если бы мне на четыре, пять лет еще здоровья! И неужели не суждено осуществиться тому... Много думал я совершить"... О свойствах своей болезни Гоголь давал показания самые разнообразные. С.Т. Аксакова Гоголь, еще в молодости, изумил жалобами на свои недуги, так как по виду казался совершенно здоровым. На вопрос, чем он болен, Гоголь ответил, что причина его болезни находится в кишках. Это не мешало Гоголю любить хорошо поесть. "Гоголь ужасно мнителен, -- писал один из его друзей из Рима в 1840 г. -- Он ничем не был так занят, как своим желудком, а между тем никто из нас не мог съесть столько макарон, сколько он их отпускал иной раз". Когда о его болезни стал его расспрашивать Языков, Гоголь объяснил, что она происходит от особенного устройства его головы и от того, что его желудок поставлен вверх ногами.

Чрезвычайно характерна манера работы Гоголя над его произведениями. Мы знаем медленный и упорный труд Пушкина, его исчерканные, покрытые бесчисленными поправками рукописи. Но с этим и сравнить нельзя тот неимоверный подвиг, какой совершал Гоголь, прежде чем признавал свое создание более или менее завершенным. Гоголь никак не мог остановиться в своей работе; его все преувеличивающей душе постоянно казалось, что новое его создание исполнено недостатков, и он стремился все дальше и дальше совершенствовать его. Даже после напечатания того или другого произведения он вновь к нему возвращался и переделывал иногда почти заново. Нам известны две печатные редакции "Тараса Бульбы" и две "Портрета". "Ревизор" был закончен еще в 1834 г., но затем совершенно переделан и в этой новой обработке поставлен на сцену в 1836 г. Однако в 1841 г. Гоголь изменил ряд сцен для второго издания комедии, а в 1842 г. переделал ее еще раз для третьего издания. Над первым томом "Мертвых душ" Гоголь работал, усидчиво и постоянно, шесть лет; над вторым -- почти десять, так и не признав его оконченным...

С.Т. Аксаков рассказывает, что Гоголь прочел однажды в его семье вторую редакцию первой главы "Мертвых душ"; все были поражены, как сумел художник усовершенствовать свое создание, а Гоголь с довольством сказал: "Вот что значит, когда живописец дал последний туш своей картине. Поправки, по-видимому, самые ничтожные: там одно словцо убавлено, здесь прибавлено, а тут переставлено, и все выходит другое". Так именно и работал Гоголь, заботясь о каждом слове, о каждой мелочи, стремясь к предельному совершенству. По словам того же С.Т. Аксакова, такая творческая работа Гоголя понемногу сделалась для него "мученичеством", перешедшим впоследствии в "бесполезную пытку". И сам Гоголь сознавался, что свой труд писателя он совершал "с болезненными напряжениями", что ему "каждая строка досталась потрясением". В конце концов такое безмерное усердие в работе сделало невозможной самую работу. Последние годы Гоголь только бесплодно просиживал часы перед письменным столом. "Встаю рано, -- писал он сам, -- с утра принимаюсь за перо, никого к себе не впускаю, и при всем том немного из меня выходит строк... Жду, как манны, орошающего освежения свыше. И все кажется обдуманно и готово, но -- перо не подымается"..

В оценке своих произведений Гоголь проявлял ту же неумеренность, то же увлечение крайностями, как и во всем другом. Порою он готов был отрицать за ними всякое значение, доходить в отзывах о себе до крайнего самоуничижения. В 1836 г., в письме к Жуковскому, он отрекается ото всех своих созданий. "Что такое все написанное мною до сих пор? -- спрашивает он. -- Мне кажется, как будто я разворачиваю давнюю тетрадь ученика, в которой на одной странице видно нерадение и лень, на другой нетерпение и поспешность, робкая дрожащая рука и смелая замашка шалуна, вместо букв выводящая крючки, за которые бьют по рукам"... В 1838 г. он утверждает, что ему "страшно вспомнить обо всех своих мараньях". "Забвенья, долгого забвенья просит душа! -- восклицает он. -- И если бы появилась такая моль, которая бы съела внезапно все экземпляры "Ревизора", а с ними "Арабески", "Вечера" и всю прочую чепуху, и обо мне, в течение долгого времени ни печатно, ни изустно не произносил никто ни слова, -- я бы благодарил судьбу". "Ничего я не сделал! Как беден мой талант!" -- говорит он в другом месте. Издавая "Выбранные места из переписки", он говорит, что ему "хотелось искупить бесполезность всего, доселе им напечатанного", и прежние свои сочинения называет "необдуманными и незрелыми".

И рядом с этим Гоголь часто переходит к гордости тоже беспредельной, к самоуверенности безмерной. "Я чувствовал всегда, -- признается он, -- что буду участник сильный в деле общего добра и что без меня не обойдется". "Мне ли не благодарить Пославшего меня на землю! -- говорит он в одном из тех же писем, где отрекается от своего прошлого. -- Каких высоких, каких торжественных ощущений, невидимых, незаметных для света, исполнена жизнь моя! Клянусь, я что-то сделаю, чего не делает обыкновенный человек. Львиную силу чувствую в душе своей" и т.д. В начале 1834 г. он задает себе, в одном письме, такой вопрос:

"Таинственный, неизъяснимый 1834! Где означу я тебя великими трудами?" Жуковскому он пишет: "Огромно велико мое творение"; Данилевскому: "Труд мой велик, мой подвиг спасителен". И в конце 1-ой части "Мертвых душ" он смело ставит слова, в свое время так прогневившие критику, о дальнейших частях поэмы, о том, что придет время, "когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в священный ужас и блистанье главы, и почуют, в смущенном трепете, величавый гром других речей".

На свою литературную работу Гоголь не умел смотреть ясными глазами Пушкина, который свою музу называл "вакханочкой", который добродушно признавался: