Другая статья извлечена М. Л. Гофманом из "Литературной газеты" 1830 года, где была напечатана без подписи автора. Это -- весьма благосклонный разбор поэмы Ф. Н. Глинки "Карелия, или заточение Марфы Иоанновны Романовой", сопровожденный обширной выпиской из книги (почти в 260 стихов). Доказательства принадлежности этой рецензии Пушкину сводятся все к тем же общим местам: что слог ее похож на пушкинский, что отдельные выражения напоминают Пушкина, что Пушкин мог узнать поэму Глинки раньше, чем рецензия была напечатана, и т. п. Таким же методом г. Гофман старается приписать Пушкину и еще одну заметку (о Дельвиге) из "Северных цветов" 1832 года. Разбирать подробно доводы г. Гофмана здесь не место, скажем только, что лично нас они нисколько не убедили, и для нас принадлежность Пушкину, по крайней мере первой статьи, остается под сильным сомнением. Нам, например, представляется крайне странным, что Пушкин, в 1825 году назвавший Ф. Н. Глинку "кутейник в эполетах" (эпиграмма "Наш друг Фита"), а в 1828 -- "божия коровка" ("Собрание насекомых"), в 1830 будто бы написал и напечатал рецензию, где говорится: "Из всех наших поэтов Ф. Н. Глинка, может быть, самый оригинальный". Также не узнаем мы Пушкина в словах: "Мы верно угодим нашим читателям, выписав несколько отрывков вместо всякого критического разбора", причем выписано немало таких стихов, которыми самому Пушкину вряд ли можно было "угодить".
Оставляя в стороне такого рода соображения, которые невольно переходят в "спор о вкусах", обратим внимание на другое обстоятельство. Заметка, напечатанная П. Е. Щеголевым, как мы видели, воспроизводит черновой набросок рецензии, и это -- весьма характерно для Пушкина. Известно, что велики поэт почти никогда не писал прямо "набело": все, даже дружеские письма, он обыкновенно набрасывал сначала вчерне. Есть поэтому все основания думать, что и те статьи "Литературной газеты", иногда довольно значительные по размерам и ответственные по содержанию, которые теперь приписываются некоторыми исследователями Пушкину, были им, -- если он, действительно, является их автором,-- сначала набросаны начерно и лишь потом обработаны для печати. Заметка, опубликованная П. Е. Щеголевым, дает тому лишнее доказательство. Между тем, от огромного большинства "новооткрываемых статей Пушкина" в его бумагах не осталось ни малейшего следа: ни чернового наброска, ни предварительного плана, ни записанных отдельных выражений. Это совершенно не похоже на обычные приемы Пушкина, который никогда не был склонен к спешной журнально-газетной работе. Исследователи, усердно пополняющие текст пушкинских сочинений многочисленными журнальными статьями, следа работы над которыми не осталось в бумагах поэта, решительно искажают его образ, хотят выдать нам Пушкина за "борзописца", каким он не был и не мог быть.
Говоря так, мы вовсе не утверждаем, что среди анонимных журнальных статей пушкинского времени нет подлинных строк великого поэта. Напротив, наверное есть, на что указывал уже Анненков. Но, чтобы выяснить и доказать принадлежность той или другой статьи Пушкину, нужны гораздо более серьезные основания, чем те, на которые, во многих случаях, опираются г. Лернер и г. Гофман. Их атрибуции -- произвольны и неосторожны, и их усердие в "открывании нового Пушкина" приносит пушкиноведению больше вреда, чем пользы. Наводнять сначала журналы сомнительными сенсациями с именем Пушкина, а потом -- сочинения Пушкина сомнительными страницами есть подлинный грех пред всем русским обществом. За эфемерную и легко добываемую славу "открывателей" должны будут горько расплачиваться русские читатели. С большим пиэтетом должно относиться к памяти и к имени величайшего из наших поэтов.
1916.