Намъ остается добавить, что самъ Андрей Бѣлый не неосвѣдомленъ о тѣсной связи, существующей между пиррихіями и цезурами. Въ одномъ мѣстѣ своей книги (стр. 276--278) онъ опредѣленно признаетъ ее. "Звуковая особенность пиррихической стопы, -- говоритъ онъ,-- зависитъ не только отъ самой стопы, но и отъ слова, которое эту стопу образуетъ". Нѣсколько далѣе онъ говоритъ, что ритмическій характеръ пиррихической стопы "рѣзко измѣняется" въ зависимости отъ мѣстоположенія цезуры. Но потомъ, на протяженіи всей своей книги, Андрей Бѣлый нигдѣ объ этомъ своемъ утвержденіи не вспоминаетъ и нигдѣ не принимаетъ въ расчетъ зависимости пиррихіевъ отъ цезуръ. Такъ какъ многіе выводы Андрея Бѣлаго рѣшительно невозможны, если эту зависимость признавать,-- приходится предположить, что все разсужденіе объ ней (указанныя выше страницы) есть позднѣйшая вставка, обязанная своимъ появленіемъ въ книгѣ какому-либо постороннему вліянію.
III
Мы должны, однако, сказать, что самые выводы Андрея Бѣлаго (о ритмѣ различныхъ поэтовъ), если не искать въ нихъ исключительной научной обоснованности, представляютъ много интереснаго. Андрей Бѣлый ошибается, думая, что дѣлаетъ свои заключенія на основаніи экспериментальныхъ данныхъ, но его критическое чутье подсказываетъ ему рядъ любопытныхъ соображеній.
Такъ,напримѣръ, очень любопытно утвержденіе Андрея Бѣлаго, что поэты 50-хъ и 60-хъ годовъ, слѣдуя за Пушкинымъ въ общихъ чертахъ ритма, выродили русскій ямбъ въ стихъ "прилизанный" и "благополучно гладкій", обладающій призрачной легкостью. Не менѣе любопытно замѣчаніе, что y Сологуба и Блока "ритмъ пробуждается отъ Пушкиноподобной версификаторской гладкости наслѣдія Майкова и А. Толстого къ подлинному ритмическому дыханію". Заслуживаютъ вниманія и всѣ другія характеристики ритма разныхъ поэтовъ, старыхъ и новыхъ.
Мы полагаемъ, что y Андрея Бѣлаго есть всѣ данныя, чтобы выполнить ту задачу, которую онъ себѣ поставилъ: заложить основанія "науки о стихѣ", a тѣмъ самымъ и "научной эстетики". Неудачу, постигшую Андрея Бѣлаго на этомъ пути, мы склонны объяснять исключительно той спѣшностью, съ какой, по всѣмъ признакамъ, писался "Символизмъ". Для осуществленія замысла Андрея Бѣлаго нужны были многіе годы предварительныхъ изысканій и собиранія матеріала. Между тѣмъ Андрею Бѣлому хотѣлось, повидимому, безъ промедленія, связать нѣкоторыя свои бѣглыя наблюденія съ нѣкоторыми своими, можетъ быть, преждевременными догадками. Ему хотѣлось теперь же перекинуть мостъ отъ законовъ стихосложенія и къ символизму, и къ теософіи, и ко многому другому... Это торопливое желаніе скорѣе перейти къ общимъ выводамъ и повело къ указаннымъ нами недостаткамъ изслѣдованія. Впрочемъ, при всѣхъ слабыхъ сторонахъ, книга Андрея Бѣлаго представляетъ собою явленіе не заурядное, и тѣ ея части, которыя посвящены ритмикѣ, имѣютъ большое значеніе. Здѣсь поставлено много важныхъ вопросовъ, разсыпано не мало дѣльныхъ замѣчаній, и, главное, рѣзко и твердо выдвинута важная проблема о созданіи "научной эстетики". Надо пожелать, чтобы Андрей Бѣлый вновь вернулся къ разработкѣ тѣхъ вопросовъ, которые онъ, слишкомъ поспѣшно, думалъ разрѣшить въ "Символизмѣ". Если Андрей Бѣлый пожелаетъ работать болѣе методически, не будетъ торопиться съ красивыми обобщеніями, согласится довольствоваться тѣми выводами, на которые уполномочиваютъ сдѣланныя наблюденія, -- онъ, безъ сомнѣнія, окажетъ значительныя услуги молодой "наукѣ о стихѣ". Теперь же, читая грузный "Символизмъ", иной разъ думаешь, что напрасно Андрей Бѣлый съ такимъ негодованіемъ говоритъ о "пучинѣ газетнаго легкомыслія": довольно часто отваживается онъ самъ нырять въ эту "пучину".