— Уроки знаешь?
— Знаю, мама, все знаю; сегодня легкий день: закон божий, русский, география…
— Ну, ступай.
— До свидания, папочка!
Мать с дочерью вышли из комнаты. Латыгин сидел один, задумавшись. Неужели можно не понимать красоты его композиции? Так просто, так чисто, так певуче, так трогательно и так величаво! «Или я безумец, — думал «Моцарт», — или все люди лишены слуха. Почему я понимаю красоту Бетховена, стариков, и красоту новых, и Дебюсси, и Скрябина, и Стравинского, и вижу, ясно вижу, красоту своих сочинений? А другие в моей музыке ничего не видят, говорят, что я то подражаю, то нарушаю законы! Ведь это же неправда! Ведь есть же у меня слух: иначе я не понимал бы Бетховена!»
Латыгин опять было взялся за скрипку, но вернулась жена.
— Тебе тоже пора, Родя! — осторожно напомнила она.
— Да, да! Я сейчас иду: урок половина десятого. Латыгин встал; ему захотелось поскорей уйти из дому.
— С урока ты прямо домой?
— Нет, я должен зайти к Меркинсону. Будь что будет, я решил взять место в оркестре.