Все эти дни, от 5 до 12 августа, стояла жара, и путешественники страдали от зноя.
В Тамань Раевские приехали, кажется, на день позже Геракова, утром 13-го. "Тамань -- самый скверный городишко из всех приморских городов России", -- писал несколько лет спустя Лермонтов. В 1820 году это было жалкое селение, куча деревянных лачуг, с 200 жителями, полунищих, полуразбойников. Гераков остановился в собственно городе, а Раевские -- в крепости Фанагории, у ее коменданта, грека по происхождению, Каламара.
Погода к концу путешествия несколько ухудшилась, и сильный ветер не позволял пуститься в море. Это заставило Раевских, как и Геракова, прожить в Тамани более двух суток. Под 14 августа у Геракова записано: "Генерал Н.Н. Раевский был у нас". Потом, отдавая визит; Гераков со своим спутником ездили на дрожках к Раевским в крепость. "Пили чай, -- записал Гераков, -- с его дочерьми и англичанкою, доброю Матень". Пушкин за этим чаем, как видно, не присутствовал.
В письме Пушкина к брату (1820 г.) о Тамани сказано всего несколько слов: "С полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма". Действительно, из Тамани видны Керчь и Еникале.
15 августа явилась, наконец, возможность плыть через пролив. Гераков выехал в 9 часов утра на канонерской лодке и добрался до Керчи только к 5 часам, хотя обычно это г переезд совершался тогда часа в 2 с половиною. "Раевский после нас приехал", -- записал Гераков. Следовательно, Раевские и Пушкин совершали переправу на другом судне. "Из Азии переехали мы в Европу на корабле", -- выразился об этой переправе Пушкин.
Восточный берег Крыма не интересен: берега плоские, илистые, возвышенности в глубине страны незначительные, растительность скудная. Пушкин признается брату (письмо 1820 г.), что, подъезжая к Керчи, он думал так: "Здесь увижу я развалины Митридатова гроба, здесь увижу я следы Пантикапеи". Прибыв в Керчь, он "тотчас" поспешил к "Митридатовой гробнице", даже счел нужным сорвать там цветок "для памяти"; потом не преминул, как турист, совершить паломничество на Золотой холм. Но очень скоро ему пришлось убедиться, что "напрасно чувство возбуждал" он.
В двух письмах Пушкин говорит о своих впечатлениях от Керчи и в обоих описывает свое разочарование. В письме к брату (1820 г.) он пишет: "На ближней горе, посереди кладбища, увидел я груду камней, утесов, грубо высеченных, заметил несколько ступеней, дело рук человеческих. Гроб ли это, древнее ли основание башни -- не знаю. За несколько верст остановились мы на Золотом холме. Ряды камней, ров, почти сравнявшийся с землею, -- вот все, что осталось от города Пантикапеи".
В письме к Дельвигу (1824 г.), сравнивая свои впечатления с впечатлениями А. Муравьева-Апостола, который тем же летом 1820 года тоже путешествовал по Крыму, Пушкин выражается еще определеннее: "Я тотчас отправился на так называемую Митридатову гробницу (развалины какой-то башни), там сорвал цветок для памяти и на другой день потерял без всякого сожаления. Развалины Пантикапеи не сильнее подействовали на мое воображение. Я видел следы улиц, полузаросший ров, кирпичи -- и только".
В черновом наброске этого письма [Соч. Пушкина, изд. Академии наук. Переписка под ре В. Сантова, СПб., 1906.] Пушкин добавлял еще: "Воображение мое спало; хоть бы одно чувство, нет!"
Впрочем, и Муравьев-Апостол, хотя Пушкин и поражается "различием их впечатлений", не очень восхищал ся Керчью и особенно остатками Митридатовых времен, "Здесь остались, -- пишет он [А. Муравьев-Апостол, "Путешествие по Тавриде. В 1820 годе", СПб., 1823. Это -- собрание писем, в общем загроможденных quasi-научными изысканиями.], -- развалины огромных цоколей, может быть, служивших портиком царских чертогов. Одному из них присваивается имя Кресел Митридатовых безо всякой другой причины, кроме той, что непременно хотелось найти здесь какой-нибудь памятник знаменитейшего из царей Воспорских".