-- Я их убила, -- говорила Мара,--за то, что ты любил их. Этот час был последний час, и я уже не могла пропустить его. Он не повторился бы. Я согласилась быть Судьбой. Судьба должна быть прекрасна. Только та любовь истинно прекрасна, которую венчает смерть. Наш поединок -- вечный поединок мужчины и женщины. Ты хотел бы, чтобы женщины всего мира принадлежали тебе; я готова была бы опустошить весь мир, чтобы мы остались с тобой двое. Ты был победителем долго, но последний венок мой! Быть может, моя победа взята изменой, но любовь оправдывает все, и измену! Наш мир опустошен, потому что нам осталось жить лишь несколько часов, и в эти часы мы будем только двое!
Николай все еще не мог произнести ни слова. Может быть, временами он терял сознание. А Мара, думая, что он колеблется, с побелевшим, с искаженным лицом стала говорить ему о другом. Что она все предусмотрела. Что звать кого-нибудь безполезно. Что все равно его сочтут участником преступления, будут судить, осудят...
Последние слова заставили Николая почти рассмеяться. Такой смешной представилась ему мысль, что завтрашний день может иметь какую-то связь с этой безумной ночью.
Странным показалось Николаю, что он не заметил, когда Мара сняла платье. В комнате смерти она стояла перед ним совсем обнаженной, как она любила отдаваться ему. Сквозь душный запах крови проникло к его ноздрям знакомое ему, единственное дыхание ее тела.
Мара звала, нежно, ласково.
-- Милый, иди сюда, иди. Я хочу, чтобы ты ласкал меня. Я хочу тебя. Хочу, чтобы в один и тот же миг мы испытывали одно и то же. И потом мы умрем оба, тоже в один и тот же миг. И смерть будет как ласка.
Только когда Мара была уже совсем близко около него, и прильнула к нему, и смотрела ему в глаза, Николай, наконец, мог ответить ей:
-- Я знаю, что ты -- тень, видение, призрак Мары. Но призраку я хочу и могу сказать все, чего не говорил ей. Верю, что изо всех чувств, какие мучили и пленяли меня, святым было лишь чувство к ней, к твоему прообразу! Потому что наша любовь была влечением тел, жаждой сладострастия, незапятнанного ни дружбой, ни материнством. Наша любовь была стихийной тайной, одинаковой во всех мирах, роднящей человека с демонами и ангелами.
Николай сам не мог понять, почему он говорит о своей любви, как о прошедшем.
Потом они двое медленно опустились на ковер, все сжимая друг друга в объятиях. Действительность стала таять и исчезать, и бесконечным стало то небольшое пространство, где были брошены два тела. Наступило то опьянение, когда чувствуешь себя птицей, повисшей над бездной, и видишь прямо перед собой другие глаза, оттененные мукой сладострастия, и кружишь, и кружишь, и вдруг, оборвавшись, падаешь стремительно в пенную бездну.