Неватль. Я не мог не прийти. Мне тоже надо было говорить с тобой.
Тлан. Ты прежде не встречал меня такими словами. Ты стал горд с тех пор, как твоё имя повторяет весь Город.
Неватль. Я всегда жил только собой, Тлан. Я думал, что ты меня лучше знаешь. Моя душа создана одинокой, и мне некуда выйти из этого одиночества. То, что я люблю и ценю,-- во мне. Что же мне значат приветствия и хвалы людей! Нет, если я стал другим, то не потому, что теперь все от меня ждут чуда, а потому, что сам почувствовал в себе силу чудотворения.
Тлан. Вот как! Ты создан одиноким? Ты мне не говорил этого, когда, бывало, обнимая, клялся мне, что со мной первой узнал, что значит близость двух. Постой, постой, я помню точно твои слова. Ты говорил: "Мы -- последнее люди, Тлан, мы при конце, как первая эдемская чета была при начале. В их поцелуях было предчувствие всех страстных ласк грядущих веков, в наших -- слились все неисчислимые блаженства прошлого, все сладострастные вскрики и стоны, какие слышала Земля. Быть последними столь же прекрасно, как первыми. Наша любовь -- цветок, завершающий стебель человечества". Да, ты мне говорил это. И твои слова были для меня прозрачны, как кристалл, я видела сквозь них твою душу, твою одинокую душу, в которой была -- я!
Неватль. Я пришёл не спорить, Тлан. О чём можно спорить доводами рассудка, когда решает чувство? Ведь ты не потребуешь с меня, чтобы я говорил тебе слова, каких у меня более нет. Да, были дни, когда мне представлялось последней надеждой -- всю душу утопить в нашей любви, сжечь жизнь на костре нашей страсти. Но вдруг для меня разверзлись такие необъятные дали, что я почувствовал себя потерянной песчинкой в просторе мироздания. Знаешь, с высоты сотого этажа нашего Города я взглянул вниз и в этом колодце увидел, как маленькое пятно, как кольцо с мизинца, всю громадную Залу Народов. Такой открылась мне с моей высоты наша любовь, казавшаяся прежде безмерно громадной, когда я стоял в ней. Может быть, я оборвусь опять вниз, упаду опять в страсть, в любовь, но этого клейма высоты уже ничто не выжжет из моей души!
Тлан. А! До чего безжизненны твои слова! И это ими-то ты увлекаешь за собой толпу! Ты проповедуешь жизнь! Врач, исцелись сам! Зовёшь к обновленной жизни, а сам только рассуждаешь. Да, ты поднялся высоко, так, что стал уже выше самой жизни! Шагнул слишком далеко, так, что вся ценность бытия осталась позади! Ты, спасающий человечество, во имя чего спасаешь? Что будут делать люди в твоём новом эдеме, если они изберут образцом тебя? Не надо нам жизни, если в ней не будет любви, ярости, отчаянья, а лишь одно величие! Пусть умирает Земля, -- лучше, чем ей стать бесполым призраком во Вселенной!
Неватель. Тлан! Тлан! Ты язвишь меня больно, как огонь. Но ты не права. Ах, я не ставлю себя образцом для других! Я принял подвиг, который должен быть принять одним за всех. Да, сердце моё -- кусок мрамора, мои чувства -- пепел в погребальной урне! Я -- одержимый. Я несусь, покорный чужой воле. Кто-то другой говорить из меня. Я должен прокричать свои слова, должен совершить свое дело. Быть может, я погибну, но я брошу других, брошу все человечество именно в тот мир, к которому ты призываешь: в хаос страсти, всех безумий, проклятий и восторгов. Вижу обетованную страну, предчувствую, что не вступлю в неё сам, но веду к её пределам мой народ!
Тлан. Лицемер! Не лги предо мной! О, эти слова о любви к человечеству! Басни, которыми обманывают женщин, а слабые -- самих себя. Сделай так, чтобы ты знал мир иначе, чем через свои глаза, чем своим слухом, чем своей мыслью. Сделай так, чтобы все вещи не располагались вокруг тебя, как своего средоточия. Тогда поверю, что ты не считаешь себя, и только себя, царём вселенной, что твое желание для тебя -- не последний закон! Будь смел, чтобы говорить правду -- хотя бы самому себе!
Неватль (подумав). Может быть, я опьяняю себя своими мыслями и словами, и был не прав, говоря о своей любви к человечеству. Но вот слушай мою последнюю истину. Нет у меня в душе никакого тщеславия, нет суетного желания заставить повторять свое имя в грядущих веках. Что мне в гуле молвы, которого я не услышу? Но воистину иная страсть затмила своим ослепительным сиянием мою любовь к тебе. Это -- страсть к Земле. Что такое человечество, что его наука, его искусство, как не выражение духа Земли? Наши истины, наши волнения были бы непонятны существам иной Вселенной. И в глубине всего человеческого -- всегда Земля, единая наша мать -- Земля. Когда я понял это, не умом, а именно чувством, именно страстью, во мне зажглась такая любовь к Земле, на какую я не знал, что душа моя способна. Никогда с таким упоением не припадал я к тебе, Тлан, как прижимаю теперь к своей груди все века Земли, прошлые и будущие. Я почувствовал в своих жилах кровь не только всех бесчисленных поколений, дышавших до меня, но и первых обитателей этой планеты, чудовищ навсегда забытых эпох, -- я почувствовал в себе душу людей, и зверей, и растений! Душа эта воззвала во мне: живи! И, чтобы сохранить эту жизнь, это вселенское бытие, я пожертвую всякой иной страстью, -- всей личной любовью. Мне выбора нет. Это -- воля судьбы. Прощай, Тлан! (Поспешно уходит).