Внизу, во дворе, представлявшем прямоугольник, замкнутый стенами банка, толпилось множество туземцев -- торгашей, менял, маклеров, спекулянтов, в коричневых халатах-абу, в сюртуках тридцатилетней давности, в визитках немыслимого покроя, в сорочках без воротничков и без галстуков, в кафтанах, подпоясанных широким поясом, в плоских шапочках, в шапках котлообразных, в шапках в виде усеченного конуса вершиной вниз.
-- Галдят, размахивают руками, перебегают с места на место, вообще ведут себя так, как, вероятно, вели себя всегда, -- проговорил медленно Эдвардс. -- Ведут себя, в сущности, несравненно более чинно, чем принято хотя бы на парижской бирже. А мне все кажется, что что-то неладно. Я вспоминаю рассказы моего деда о восстании индусов в Динапуре в пятидесятых годах. Там тоже началось со двора банка.
-- Ну, до этого далеко. В Брюсселе революция началась и оперном театре, но это не основание бояться граммофона.
-- Неудачная острота. Ах, эти колониальные тревоги! И сейчас. Мне вот кажется, что и работать "они" стали медленней: в четверть часа не могут отсчитать шестьсот туманов!
-- И мне надоело здесь, -- поддержал ротмистр. -- Уеду в Англию. Посылают в захолустье, терпимое лишь при возможности копить экономические суммы. А отсюда и не выберешься!..
-- Кстати, об экономических суммах. Среди прокламаций была и такая... Вы знаете?
-- Нет.
Ротмистр покраснел.
-- Я переведу, -- любезно сказал директор. -- "Обращение к казакам". Тут много восточного красноречия, но вот самое главное:
"Английский офицер Эддингтон хочет зарабатывать деньги своими карательными экспедициями. Давая вам, казаки, подачку из добычи, себе он берет львиную долю так называемых экономических сумм. Разгромил селение, отобрал провиант и фураж, по справочным ценам выписал деньги якобы на продовольствие эскадрона, деньги присвоил себе -- вот нехитрое и выгодное предприятие! И это в то время, когда вы месяцами не получаете жалованья, наемники чужеземцев!"