-- Что ты надрываешься, Багир, как пташка над мертвым птенцом? И скажи -- чем ты обезвредил Асад-Али-хана? Он сегодня дежурный и допускает такой беспорядок, как твое душераздирающее пение!
-- Ну, Асад-Али-хану не до меня, -- ответил Багир. -- Вчера по всему городу висели бумажки, позорившие нашего командира. Нынче нашли их целую кучу в конюшне второго взвода. Асад-Али-хан тут полчаса орал, а виновных нет! Да и какая же вина может быть, когда их даже городская полиция вчера весь день не срывала!
-- А народ вчера к ним лип, как мухи к меду, -- сказал старик Мамед.
Гулям-Гуссейн стоял в кружке и все еще беззаботно поигрывал носком сапога и помахивал плетью, но лицо его уже потеряло блеск оживления, и он отвадил глаза от вскинутых на него в упор взглядов. Требовалось его мнение. И он произнес:
-- Читал я эту бумагу. Сулейман-ханом она напечатана, да и писал-то ее кто-нибудь из наших.
Кто-то, прячась за спины, спросил измененным голосом:
-- Ты скажи -- правда ли в ней написана, векиль-баши?
И другой -- опять не узнал его голоса Гулям-Гуссейн и не видел лица -- добавил:
-- А мальчишки, когда мы возвращались с проездки, в нас камни швыряли и свистали вслед. И кричали: "Стреляйте нас!" Не слыхал, Гулям-Гуссейн?
Мамед сказал: