-- Ему надо немедленно ехать в Баранов, правда, папа? -- сказала Людмила. Ивановна.
Воробков кивнул головой и добавил, для того чтобы никто не догадался, как ему тяжело и как дорога ему эта мука:
-- Все ж там дом остался, имущество кое-какое, наследство... растащат.
Несветевич согласился.
-- Какие же могут быть разговоры! Только раньше завтрашнего дня не управишься. Оформишь отпуск... и билет сегодня не достанешь.
Бухгалтер расспросил про дом, про движимость, и хоть хорошо знал, что всему наследству по нынешним временам (поди-ка, ликвидируй недвижимость в провинции!) грош цена, он тешил слух и воображение выкладками и подсчетами в оценках мирного времени.
-- Были бы спасены, -- успел шепнуть он, когда дочь вышла. Ему не сиделось.
-- Поговорю с Бернштейном на дому. Выморщу сколько можно.
Они остались вдвоем. Людмила Ивановна посадила Григория Васильевича с собой рядом на потрепанный диван. Бледное лицо ее с крупными порами приняло выражение испуга, наиболее естественное для этих удлиненных черт, запавших глаз, тонких губ.
-- Странно, от тебя ладаном пахнет. Хорошо, как в детстве. И страшно.