Ланин приготовился отказать и в десяти червонцах -- самой большой сумме, которую можно было попросить при подобных обстоятельствах. Три тысячи так ошеломили, что он даже не усмехнулся, как бы усмехнулся, отказывая в сотне.
-- Те-те-те, попались, значит, с незаконным тестем! -- он, видимо, не верил серьезности гостя. -- Кто это вас так обратал? Бернштейн? Сколько я предупреждал об этом еврее. Осторожность, осторожность, осторожность, господа!
-- Дядя, -- прошептал Воробков. -- Дядя Алексей Герасимович.
-- Дядя? -- переспросил Ланин. -- Дядя! Это даже удивительно. Дядя -- человек старой выделки. Кабы Бернштейн... Тот верно -- по краешку ходит, законов не любит ни божеских, ни человеческих. Он на все решился, потому что видит, как разваливается все. Знаешь, теперь торговля -- опасный промысел, вроде контрабанды опиума. Ну и люди такие, головорезы...
"Не даст. Никогда не даст", -- сообразил Воробков. Ему стало скучно. Однако сообщил про карантин. Ланин не вникал, рассеянно заметил:
-- Это ведь, Гриша, стена. Молчать надо. А у тебя на морде написано, что влип. Нельзя.
И едва посетитель вышел, рыбник позвонил Несветевичу:
-- Дурака прислал, запутает. И от семьи держи подальше, опустел малый.
3
Воробков вышел, обрадовавшись концу визита, хоть это и значило, что половина надежды на успех потеряна. Соображения по поводу того, что происходило, были неправдоподобно мрачны. Они падали в сознание целостно, как тяжелые капли, не растворялись. Они прорывали прочную оболочку вялости и похмелья. Но неразрешимая загадочность Людмилы теперь снова ограждала его невозмутимую печаль. Что-то, правда, изменилось в замкнутом мире его тоски, но что -- он сам не мог определить. Григорий Васильевич поехал домой, на Остоженку. Извозчик пытался разговором сократить путь, к тому же оказался из Барановского уезда, ездит от хозяина.